Книга Сын, о котором ты не знал, страница 60 – Ева Шах

— Ты о чём? — спросила я, хотя прекрасно понимала.

Он шагнул ближе.

Совсем немного. Но я всё равно напряглась.

— Почему ты скрыла от меня сына?

На кухне капала вода из крана. В комнате тихо сопел Мирон. Соседи, кажется, включили телевизор — за стеной глухо бубнило что-то про новости. А я стояла и понимала: вот сейчас мне либо врать дальше, либо впервые до конца сказать правду.

— Потому что боялась, — выдохнула я.

Он застыл.

— Меня?

— Тебя рядом с нами.

Это была страшная, неровная, но правда.

Его лицо стало каменным.

— Объясни.

— Нет.

— Объясни, чёрт возьми!

Мама вздрогнула. Адвокат сделала шаг вперёд. Я стиснула челюсти.

— Не повышай голос в моём доме.

Он закрыл глаза.

Сделал вдох.

Потом сказал уже тише:

— Хорошо. Тогда скажи по-другому. Почему ты решила, что имеешь право лишить меня моего ребёнка?

Вот это было самым больным.

Потому что где-то очень глубоко я знала: не имею.

Но знание и материнский страх редко идут в одну сторону.

— Я никого не лишала, — сказала я глухо. — Я защищала сына.

— От кого?

— От тебя.

Он побледнел так резко, что даже мама ахнула едва слышно.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом он очень тихо спросил:

— Ты правда считаешь меня таким чудовищем?

Я посмотрела ему в лицо.

Красивое. Родное. Разбитое.

И почти сломалась.

— Я считаю тебя человеком, который не умеет останавливаться, когда уверен, что прав.

Он усмехнулся.

Не радостно.

Почти мёртво.

— И поэтому ты решила, что лучше просто украсть у меня первые месяцы его жизни?

Я не нашлась, что ответить.

Потому что слово “украсть” было жестоким.

И страшно точным.

Разговор тянулся почти час.

Наверное, со стороны могло показаться, что мы разговариваем цивилизованно. Никто не бил посуду. Никто не орал матом. Никто не угрожал немедленно вызвать полицию. Но внутри этой внешней сдержанности бушевало такое, что меня под конец уже трясло.

Он задавал вопросы.

Я отвечала.

Иногда честно. Иногда уклончиво. Иногда слишком резко.

Он пытался понять точку, в которой я приняла это решение.

Я пыталась объяснить, что такие решения вообще не принимают хладнокровно. Их вырывает из человека страхом.

— Ты могла сказать после родов.

— Могла.

— Через неделю.

— Могла.

— Через месяц.

— Могла.

— Но не сказала.

— Нет.

— Почему?

— Потому что с каждым днём это становилось страшнее!

Вот тут у меня сорвался голос.

Впервые за весь разговор.

— Потому что сначала я боялась твоей реакции на беременность! Потом — твоей реакции на то, что я молчала! Потом — того, как ты войдёшь в его жизнь! Потом — что уже слишком поздно! Потом — что ты меня за это уничтожишь! Ты понимаешь, как это работает? Нет у этого логики! Есть только ужас и чувство, что если открыть дверь, всё сметёт!

Артём стоял очень тихо.

Слишком тихо.

Потом спросил:

— Ты правда думала, что я не захочу своего ребёнка?

Я отвернулась.

Потому что ответ был написан у меня на лице.

Он понял.

Господи, как он понял.

Это было видно по тому, как у него потемнел взгляд. Как чуть дрогнули пальцы. Как напряглась шея.

— Ева, — сказал он хрипло. — Ты правда так обо мне думала.

Не вопрос.

Просто факт, который его уничтожил.

Я чувствовала, что мне тоже больно от этого признания. Потому что часть меня знала: он бы не отверг ребёнка. Нет. Он мог бы разозлиться. Испугаться. Попытаться всё взять под контроль. Но отвергнуть — нет.