Книга Сын, о котором ты не знал, страница 18 – Ева Шах

— Куда едем? — спросила я.

— Есть. Говорить. Дышать. Выбирать порядок сама.

— А четвёртый пункт?

— Какой?

— Тот, о котором ты молчишь.

Он посмотрел на меня так, что меня бросило в жар.

— Его я озвучу, когда ты сама захочешь услышать.

Это был самый нечестный, самый взрослый и самый бережный соблазн одновременно.

Я отвернулась к окну, потому что ещё чуть-чуть — и сама скажу: озвучивай.

Мы снова оказались не в дорогом ресторане, а в тихом месте, где можно было говорить не повышая голоса. Кажется, у него вообще был дар выбирать пространства так, чтобы в них не хотелось играть роль.

Мы сели в дальнем углу. На столе горела маленькая лампа. Снаружи шёл дождь. И всё было так спокойно, что становилось ещё тревожнее.

Потому что внутри у меня спокойствия не было ни капли.

— Скажи честно, — начал он, когда официант ушёл, — ты жалеешь?

Я знала, о чём он.

О поцелуе.

О нас.

О том шаге, после которого уже нельзя притворяться.

— Нет, — ответила я сразу.

Слишком быстро. Слишком честно.

У него дрогнули губы.

— Хорошо.

— А ты?

— Если бы жалел, не сидел бы сейчас здесь.

Я провела пальцем по краю бокала с водой.

— Тогда почему мне всё время кажется, что ты готов в любую секунду отойти?

Он не ответил сразу.

Подобрал слова.

— Потому что я действительно готов. Если увижу, что тебе страшно настолько, что ты потом себя за это возненавидишь.

Я медленно подняла на него глаза.

— А если я не возненавижу?

— Тогда я перестану быть хорошим человеком.

— А ты сейчас хороший?

Он усмехнулся. Устало. Почти горько.

— Уже не уверен.

Меня пронзило нежностью. Такой неожиданной, что я испугалась её сильнее, чем страсти. Потому что влечение к мужчине можно пережить. А вот желание защитить его от самого себя — это уже почти любовь.

Слишком рано. Слишком опасно.

— Артём, — тихо сказала я, — ты ведь не женат? Не в отношениях? Ничего такого, что потом внезапно всплывёт и добьёт меня?

Он покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я много работал. Потому что рядом со мной мало кому было хорошо. Потому что мне казалось: на личное ещё будет время.

— А теперь?

Он долго смотрел на меня.

— А теперь я не уверен, что время вообще спрашивает, готов ли ты.

У меня кольнуло в груди.

Еда пришла, но я почти не чувствовала вкуса. Мы всё больше говорили не о внешнем, а о себе. О детстве. О страхах. О том, как я ненавижу зависеть от чужих решений. О том, как он ненавидит беспомощность. О моей маме. О его матери, которая пахла аптекой и лавандовым мылом и умерла слишком рано, оставив ему ощущение, что мир в любой момент может отнять самое дорогое без объяснений.

Наверное, именно тогда я впервые поняла, откуда в нём эта жёсткость.

Это был не холод.

Это была броня.

После ужина мы долго сидели в машине у моего дома.

Опять.

Словно каждый раз упирались в одну и ту же черту и не могли решить, переходить её или нет.

— Я не хочу сейчас подниматься, — призналась я.

Он повернулся ко мне.

— Почему?

— Потому что тогда всё закончится до завтра.

— Не закончится.

— Для меня — да.

Это была правда. Дома я снова становилась обычной Евой: дочь, студентка, девочка из маленькой квартиры, которая считает деньги до зарплаты мамы. А рядом с ним я вдруг чувствовала себя женщиной. Той, которой можно желать. Которую можно видеть не сквозь, а глубоко.