Книга Сын, о котором ты не знал, страница 12 – Ева Шах

Потому что “Ева” в его голосе прозвучало почти как прикосновение.

Я открыла файл, вывела на экран визуализацию, а сама чувствовала, как горят уши. Хорошо, что свет в переговорной был приглушён. Плохо, что он сидел напротив и наверняка всё видел.

Совещание длилось почти час. Я отвечала на вопросы, ловила комментарии, делала пометки и изо всех сил старалась не думать о том, что рядом со мной всё время находится мужчина, который влияет на меня уже слишком сильно.

После все разошлись. Я задержалась, собирая бумаги. Артём молча ждал у окна, пока последние сотрудники выйдут.

Сердце начало стучать заранее.

— Вы сегодня особенно напряжённая, — сказал он, когда дверь закрылась.

— Я всегда напряжённая на совещаниях.

— Нет.

— Откуда вы знаете?

Он подошёл ближе, забрал у меня часть папок.

— Потому что я вас уже немного изучил.

Я замерла.

— И что же вы изучили?

— Что вы кусаете губу, когда нервничаете. Что злитесь на себя, если что-то не идеально. И что делаете вид, будто вам всё равно, когда вам совсем не всё равно.

Я медленно подняла на него взгляд.

— Это нечестно.

— Что именно?

— Так хорошо меня видеть.

Его лицо на секунду стало совсем серьёзным.

— А если я не хочу видеть плохо?

Я не ответила.

Если бы ответила, это уже было бы признанием.

Он первым отвёл взгляд и положил папки на стол.

— Я сегодня поздно заканчиваю. Вас подбросить?

— Нет, спасибо. Я сама.

— Упрямство — это ваше хобби?

— Защитный механизм.

— От чего?

— От людей, которые слишком много замечают.

Он чуть склонил голову.

— И часто помогает?

— Не очень.

У него дрогнули губы.

— Хоть в чём-то вы честны до конца.

Я ушла, не попрощавшись толком, потому что ещё немного — и осталась бы.

А оставаться было нельзя.

Несколько дней мы существовали в странном режиме. Ничего не происходило — и происходило всё. Он мог не обращаться ко мне часами, но я всё равно чувствовала его присутствие. Я научилась различать его шаги в коридоре. Научилась не вскидывать голову слишком резко, когда слышу его голос. Научилась делать вид, что спокойно реагирую, когда он останавливается у моего стола дольше, чем требует вопрос по работе.

Это было почти невыносимо.

И сладко.

Особенно по вечерам, когда мы случайно — конечно, случайно — несколько раз оказывались вдвоём в пустом отделе.

— Вы опять не ели? — спросил он однажды, заметив, как я прячу шоколадный батончик в ящик стола.

— Ела.

— Это не еда.

— А кто сказал, что я претендую на долгую жизнь?

— Я, — ответил он слишком быстро.

Я замолчала.

Он тоже.

И снова эта тишина. Натянутая. Почти живая.

— Вам надо быть осторожнее, Артём Сергеевич, — сказала я наконец, чтобы хоть как-то выбраться из этой липкой паузы.

— Почему?

— Вы говорите вещи, которые можно понять неправильно.

Он посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом.

— А правильно — это как?

Господи.

— Как заботу руководителя о сотруднике.

— А если я не хочу, чтобы вы понимали это только так?

У меня внутри всё рухнуло.

Я встала так резко, что кресло откатилось назад.

— Мне нужно в туалет.

Очень достойный ответ, Ева.

Просто блестящий.

Он не остановил. Не засмеялся. Не добил. Только чуть прикрыл глаза, как человек, который и сам прекрасно понимает, что мы оба уже стоим на краю чего-то.

В тот вечер я заперлась в кабинке и несколько минут просто стояла, вцепившись в раковину.