Книга Супружеская бизность, страница 81 – Любовь Перуница

— Иногда мне кажется, что вы единственный человек, рядом с которым мне не нужно оправдываться, — говорю я и тут же жалею.

Он не улыбается. Не делает вид, что не понял. Просто смотрит на меня очень мягко и, кажется, ещё внимательнее.

— Вы не должны оправдываться за то, что вам больно.

У меня срывается вздох. И именно в этот момент всё идёт не туда.

Не резко. Не театрально. Не как в дешёвых фильмах, где музыка, страсть и чужие руки сразу на талии. Нет.

Просто я ставлю стакан. Он накрывает мою ладонь своей на секунду. Лёгкое, прикосновение почти по-дружески.

И мне вместо того, чтобы отдёрнуть руку, хочется сделать ровно обратное — закрыть глаза и остаться в этом касании ещё немного.

Это так мало.

И так опасно.

Я поднимаю на него глаза.

Его лицо близко. Не физически ещё — эмоционально. Настолько, что воздух между нами становится тёплым, плотным.

— Элина…

И мы делаем то, чего не должны. Не он. Я.

Я подаюсь вперёд и касаюсь губами его щеки — неуверенно, неловко, почти как в бреду.

Ощущение колючей щетины на губах и тепло от его более уверенного прикосновения сразу ставит мир на свои места.

Этого не должно было случиться.

— Простите.

Кровь приливает к лицу так, будто меня сейчас поймали на месте преступления.

Марк тоже замирает. Не отшатывается, не хватает меня за руку, не говорит ничего такого, что сделало бы ситуацию однозначнее. Просто смотрит.

Я уже вскакиваю.

Сумка цепляется за подлокотник кресла, я дёргаю её слишком резко, чуть не роняю.

— Это ужасно. Я не должна была вообще сюда…

— Вы сейчас в сильном напряжении.

— Да при чём здесь напряжение? — шепчу я с отчаянием. — Я пришла к психологу и полезла к нему, как… как…

Слово не находится, и это, наверное, к лучшему.

Марк медленно встаёт.

— Вы не «полезли». Вы перепутали поддержку и близость. Это бывает в уязвимом состоянии.

Мне бы успокоиться от этих слов.

Но становится только стыднее.

Потому что он говорит правильно. Профессионально. Чисто. А я на его фоне — чужая, спутанная, жалкая.

— Я пойду, — говорю, не глядя на него.

— Элина.

— Нет.

Я всё-таки смотрю в его глаза. Один раз.

И в этот момент впервые замечаю: в его взгляде есть не только профессиональное внимание. Есть что-то человеческое. Тёплое. Может быть, слишком нежное. Именно это меня и добивает. Потому что, если бы он сейчас был только врачом, мне было бы проще ненавидеть себя.

Я выхожу почти бегом, сбивая дыхание, не дожидаясь ни администратора, ни лифта. На улице холодно и сыро. Воздух бьёт в лицо, как пощёчина.

В машине я сажусь, закрываю дверь и сижу так несколько минут, уставившись на собственные руки.

Я поцеловала его.

Пусть в щёку. Пусть мимолётно. Пусть на грани, где ещё можно сделать вид, что ничего не было. Но я то знаю, что было. И знаю ещё кое-что страшнее: в ту секунду мне было не противно, не неловко, не неправильно. Мне было хорошо.

Я завожу машину с третьей попытки.

На семейную терапию мы записаны через полтора часа. Я могла бы отменить. Соврать, что ребёнок заболел, что пробки, что не успеваю. Всё что угодно.

Но я еду.

Не потому, что такая правильная.

А потому что мне нужно срочно увидеть что-то другое. Другую картинку. Другой голос. Иначе я утону в том, что только что случилось, и останусь там навсегда.

Но нужно обязательно доделать одну важную вещь.