Книга Супружеская бизность, страница 75 – Любовь Перуница

— Почему?

— Потому что как будто вы даёте мне разрешение.

Он отвечает не сразу.

— Я не даю вам разрешение. Я напоминаю, что вы уже взрослый человек и имеете право выбирать.

И опять это звучит так правильно, так гладко, что где-то на краю сознания что-то всё же царапается. Та женщина вчера говорила не про выбор лёгкого пути, а про строительство, если ещё есть что строить. Про то, что пока больно — непоздно. У Марка всё иначе. У него боль — уже почти доказательство того, что надо уходить.

Но мне сейчас так хочется, чтобы кто-то, наконец, встал на мою сторону без оговорок, что я цепляюсь именно за это.

— А если я уйду и потом пойму, что ошиблась?

— Тогда это будет ваша ошибка, с которой вы будете жить. Возможно исправлять. А не годы медленного самоуничтожения из страха сделать неверный шаг.

Я закрываю лицо ладонями и несколько секунд так сижу.

За окном орёт сигнализация машины, где-то в коридоре открывается дверь, слышны шаги. Мир продолжает своё движение, как ни в чём не бывало, а у меня внутри уже почти оформляется мысль, которую ещё вчера я бы оттолкнула с ужасом.

Я могу развестись.

Не должна. Не обязана. Не хочу. Но могу.

Страшно.

Когда я выхожу от Марка, небо уже совсем тёмное. Ветер гоняет по парковке мокрые листья. Я сажусь в машину и долго не завожу двигатель.

Руки лежат на руле. Холодные.

В голове крутится одно и то же, словно заевшая пластинка. «Вы имеете право на жизнь без постоянного чувства вины». «Семью разрушает не тот, кто говорит 'хватит». «Развод может быть не катастрофой, а выходом».

Я смотрю на своё отражение в чёрном стекле. Усталое лицо. Тени под глазами. Губы сжаты слишком жёстко.

Интересно, какой я стану, если перестану всё это терпеть? Легче ли будет дышать? Смогу ли я, наконец, спать? Исчезнет ли этот постоянный ком в груди, если однажды мы с Андреем просто перестанем мучить друг друга?

А дети?

Полина, наверное, только усмехнётся и скажет, что давно было пора. Артём будет винить себя. Алиса будет плакать и спрашивать, у кого останется её зайка, если она поедет с мамой, а потом к папе. Егор пока ничего не поймёт, но однажды тоже узнает, что его родители не смогли.

Я резко завожу машину.

На светофоре зачем-то тянусь к телефону. Палец зависает над именем Андрея. Я представляю, как он сейчас где-нибудь у себя, в кабинете или в цеху, уставший, злой, с этой своей вечной складкой между бровей. И меня вдруг пронзает странная мысль: а что если он тоже уже всё внутри решил, просто молчит?

Что если мы оба держимся не за брак, а за привычку быть рядом?

Мысль тошнотворная. Но я еду домой.

Потому что дома дети. Уроки. Ужин. Жизнь, которая пока ещё существует и никуда не пропала. И всё же, пока я стою на очередном светофоре и смотрю, как красный свет дрожит в лужах, я впервые позволяю себе додумать до конца.

Если так будет продолжаться, я уйду. Не сегодня. Может, даже не завтра. Но уйду.

Утро начинается не с кофе, а с плохих, я бы даже сказал, крайне отвратительных новостей. Я понимаю это ещё до того, как вхожу в кабинет.

В офисе слишком тихо. Ассистентка смотрит на меня так, будто не знает, здороваться или сразу говорить всё начистоту.

— Доброе утро? — говорю я, вопрошающей интонацией подталкивая к разговору.

— Доброе… — она заминается. — Андрей Геннадьевич, вам уже звонили из «Форест мебель».