Книга Супружеская бизность, страница 70 – Любовь Перуница

— Да? А я именно это и слышу. Каждый день.

Он хватает с подлокотника куртку.

Всё во мне будто замерло от этого внезапного срыва.

— Андрей, — снова говорит психолог. — Побег из разговора не решит проблему.

Но он уже вылетает из кабинета прочь, громко хлопнув дверью, отчего я снова подскакиваю.

В кабинете остаёмся я, психолог, фикус, карандаши в кружке и мой стыд за несдержанные эмоции мужа. За себя. За всё это жалкое безобразие, которое называется нашей семейной жизнью.

Я не замечаю, как начинаю плакать. Сначала просто щиплет глаза, потом по щекам вдруг текут горячие слёзы, и я никак не могу это остановить. Даже злости на себя нет. Только неотъемлемая накопленная усталость.

Психолог подаёт мне салфетки.

— Спасибо, — говорю я хрипло.

Мы молчим некоторое время. Она не торопится говорить утешительные банальности, и я за это ей благодарна.

Потом она спрашивает:

— Скажите, вы правда считаете мужа своим врагом?

Я смотрю на неё сквозь влажную пелену.

— Нет.

— А ведёте себя так, будто да. Каждое слово направлено на то, чтобы добить его.

Я медленно вытираю лицо.

— Я не знаю, как ещё.

— Верю. Часто люди оказываются в точке, когда то, что работало раньше, уже не работает, а по-новому ещё не умеют. — Она складывает руки на коленях. — Но то, что я сейчас увидела, не похоже на равнодушие.

Я коротко смеюсь сквозь слёзы.

— А на что похоже? На катастрофу?

— На двух очень уставших людей, которые разучились говорить о своих чувствах.

Эта фраза почему-то сразу попадает куда-то глубоко.

— Он постоянно уходит, — шепчу я.

— Да. Потому что, судя по всему, не умеет оставаться в контакте, когда ему страшно и больно.

Я моргаю.

Это не то, что говорит Марк.

Марк обычно говорит иначе. Что мужчина выбирает удобство. Что бегство — это тоже выбор. Что если женщина долго остаётся недолюбленной, значит, рядом с ней не тот человек.

А здесь… здесь вдруг всё менее удобно и более болезненно.

— Вы хотите сказать, что он неравнодушен? — спрашиваю я.

— Равнодушные мужчины так не срываются.

Я опускаю взгляд.

— Тогда почему он всё время делает мне так больно?

Психолог отвечает не сразу.

— Потому что больно, скорее всего, и ему тоже.

Я мну мокрую салфетку в пальцах, пытаясь принять слова сидящей напротив женщины.

— И что с этим делать?

— Для начала перестать мериться, кому хуже. У вас не соревнование. — Спокойный голос, без сюсюканья, вкрадчиво доносит до моего сознания информацию. — Вы не в конкурсе на самое мощные страдания, Элина. Ни вы, ни он. Пока каждый из вас доказывает, что именно его рана глубже, семья будет разваливаться дальше.

Мне хочется спорить. Защищаться. Сказать, что она не жила в моей шкуре, не качала по ночам Егора, не срывалась на детей, не глотала обиду, пока муж уходил «решать важные вопросы». Но вместо этого я вдруг вспоминаю Андрея минуту назад — чужого, яростного, почти растерянного. И впервые за долгое время думаю не о том, как сильно мне плохо рядом с ним, а о том, как, возможно, плохо ему рядом со мной.

От этой мысли не становится легче. И снова непрошенные слёзы застилают глаза. Но что-то в этой мысли есть.

— А если уже поздно? — спрашиваю я.

Психолог смотрит на меня прямо.

— Поздно будет, когда вам обоим станет всё равно. Пока вам больно — ещё не поздно.

Я сижу и слушаю, как в коридоре кто-то проходит мимо кабинета. Скрипит дверь, чьи-то шаги, приглушённый голос администратора. Обычная жизнь. А у меня внутри будто сдвигается какая-то плита, под которой давно всё гнило.