Книга Не ругайся, адвокат, страница 38 – Ария Янтарь

— Хорошо, — сказала она. — Мы посмотрим. Илья Петрович, принесите ноутбук.

Мы посмотрели запись. На экране было видно, как Катя подходит к шкафчику, как Паша и его компания стоят рядом, как он что-то говорит, широко улыбаясь. Его друзья смеются. Катя пытается открыть шкафчик, достать учебники. Паша продолжает говорить. Потом резкое движение, удар. Паша падает. Катя говорит что-то, уходит.

— Ваш сын провоцировал её, — сказал я, поворачиваясь к матери Соболева. — Оскорблял её брата, погибшего в аварии. Оскорблял её саму. Это не шутки. Это травля.

— Но она ударила! — мать не сдавалась, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

— Ударила. Один раз. В ответ на оскорбления. Вы хотите довести дело до суда? — я посмотрел на неё, потом на отца, который до этого молчал. — Я выигрываю восемьдесят пять процентов дел, госпожа Соболева. Давайте посмотрим, что скажет судья, когда увидит, что ваш «добрый мальчик» издевался над девушкой, у которой только что погиб брат. Компенсация морального вреда, расходы на адвоката, а вам — ещё и штраф за ненадлежащее воспитание. Вперёд.

Я смотрел на неё, и она опустила глаза. Отец Паши — мужчина в дорогом костюме, с тяжёлым взглядом — взял жену за локоть.

— Пойдём, — сказал он. — Разберёмся дома.

— Мы будем писать заявление! — крикнула она на выходе.

— Пишите. Я буду ждать. Но предупреждаю: после того, как я подам встречный иск, вы пожалеете.

Они ушли. Директор вздохнула, сняла очки и устало потёрла переносицу.

— Артур Сергеевич, но всё равно нам придётся сообщить в опеку. По факту драки на территории школы.

— Сообщайте, — я встал, застегнул пиджак. — Я сам им позвоню. Думаю, они поймут, что ваша школа не обеспечивает безопасность детей, позволяя травлю. А Катя защищала свою честь и память о брате. До свидания.

Мы вышли в коридор. Катя шла за мной, смотрела в пол. Я был зол на школу, на этих родителей. Всю дорогу до дома мы молчали. Она сидела на заднем сиденье, отвернувшись к окну, и я видел её отражение в стекле — бледное, усталое, с красными глазами.

Дома я закрыл входную дверь и сказал:

— Иди в свою комнату. Мы поговорим, когда я успокоюсь.

Она пошла, не споря. Я слышал, как закрылась дверь её комнаты. Я постоял у окна в гостиной, посмотрел на город — серые крыши, бесконечные улицы. Потом пошёл к бару, налил виски. Выпил залпом. Не помогло. В последнее время слишком часто пью, нужно завязывать.

Через пять минут я услышал крик. Он был глухим, приглушённым дверью, но отчётливым — испуганным, детским, не похожим на её обычные истерики.

— Нет! Не надо! Не запирайте! Я не буду! Я хорошая! Пожалуйста!

Я бросился в коридор. Голос доносился из её комнаты — она кричала, но не так, как во время скандала, когда она злилась и огрызалась. Этот крик был настоящим страхом.

Я постучал — ответа не было. Только крики.

— Катя? — я дёрнул ручку — заперто. — Открой, это я.

— Отойди! — закричала она. — Не подходи! Я боюсь! Они там!

Я выбил дверь плечом — она была не очень крепкой, межкомнатной. Замок треснул, створка распахнулась, ударившись о стену. Катя сидела в углу на полу, обхватив колени руками, и дрожала. Всё её тело сотрясала крупная дрожь, как в лихорадке. Глаза были широко открыты, зрачки расширены, дыхание частое и поверхностное.