Книга Правило 24 секунд, страница 92 – Юля Артеева

Возвращаю телефон и говорю:

— Мне кажется, на выходных лучше отдохнуть.

— Что ты сделал?

— Удалил пару приложений. Обещаю, потом верну все, как было.

Она закусывает губу и смотрит на меня снизу вверх:

— Думаешь, так лучше.

— Думаю да.

Целую Машу на прощание и ухожу. Лифтом не пользуюсь, в надежде на то, что хоть какая-то физическая активность собьет мою агрессию, но по факту с каждой ступенькой только больше завожусь.

А когда выскакиваю из подъезда, запыхавшись, совершенно точно готов наплевать на все договоренности с Ефимом.

Но огромным усилием воли я заставляю себя притормозить. По ощущениям это примерно как пытаться голыми руками остановить товарный поезд.

Я вытаскиваю телефон и набираю контакт, по которому в последнее время вообще не звонил.

— Гордый? Все в порядке?

— Привет, дядя Рустам. Да… пара вопросов просто есть. И… эм, просьба.

— Слушаю, – отзывается крестный серьезно.

— Сколько у нас дают за распространение детской порнографии?

Пару секунд в трубке тишина, а потом он хмыкает и интересуется:

— Тебе одной статьи мало? Или ты решил подзаработать?

— Ценю твое чувство юмора.

— От двух до восьми. А в чем дело?

Я вздыхаю и пинаю кроссовкой бордюр. Я помощи никогда не просил, тем более у него, и разговор дается мне тяжело. Но, возможно, Ефим прав, и сейчас так лучше.

— Одна с-с… – тут же привычно перестраиваюсь, – скотина интимные фотографии моей девушки друзьям пересылает. Ей семнадцать.

— Сама отправляла?

— Понял, пока.

Собираюсь скинуть звонок, но он торопливо говорит:

— Да погоди, погоди ты.

Слышу, как крестный устало вздыхает и шуршит какими-то бумагами.

Спрашиваю:

— Ты в отделе еще?

— Да, денек сегодня адовый. Ладно, давай заново. Мне надо объяснять тебе, что в действительности считается детской порнографией?

— Я-то знаю. Но он скорее всего не в курсе.

— За яйца просто хочешь его схватить?

Пожимаю плечами, хоть дядя Рустам этого и не видит.

Говорю:

— Морды бить мне сейчас нельзя.

— Согласен. Ладно, дай мне подумать, я завтра наберу.

— Спасибо, – пинаю бордюр еще раз, но уже не так активно.

— И, Гордый… рад, что ты мне позвонил.

Отключаюсь и ребром прислоняю телефон ко лбу. Не знаю, рад ли я этому сам. Но попробовать, наверное, все же стоило.

Маша

Сижу на кухне, поставив пятки на сиденье стула. Передо мной кружка мятного чая, я смотрю в окно на темную улицу. Через занавеску вижу несколько горящих окон в соседнем доме. Остальные, должно быть, уже спят.

Я сходила в душ и переоделась в пижаму, надела свои любимые теплые носки. Пальцами я аккуратно глажу пушистую ткань и думаю. Думаю. Думаю.

Если у всего есть смысл, то какое назначение у Славы Ковалева в моей жизни? Спросить бы об этом того, кто верит в судьбу.

Мне самой одновременно и нравится мысль, что все предопределено, и в то же время я этому не доверяю. Приятно переложить ответственность с себя на кого-то другого, на какие-то высшие силы. Типа это не я, это нити судьбы, ребят, извините, я тут вообще не при чем.

Но почему тогда рождаются больные дети? Чему они призваны научить или куда привести? Почему у Васи РАС? Почему Джип вечно таскал с собой инсулиновые шприцы, а потом летел в зарубежную клинику, чтобы поставить жутко дорогую помпу? Почему дети, которых оперирует мой папа, выходят из матери уже заранее с пороками?