Книга Правило 24 секунд, страница 38 – Юля Артеева

— Монетка в шесть пенсов, это деньги.

— А-а-а… Давай дальше.

Я читаю еще пару страниц, но, когда Ася начинает зевать слишком уж широко, закрываю книгу.

Говорю мягко:

— Ложись, завтра дочитаем, хорошо?

— Пить.

Вздохнув, подаю ей стакан. Потом вылезаю из-под одеяла, помогаю мелкой улечься, целую ее в гладкий лобик.

А когда я выключаю свет, она спрашивает:

— Маня, вы с Гордеем поженитесь?

Первые несколько секунд вообще не нахожусь с ответом. Поэтому даже благодарна Асе за то, что она по своему обыкновению просто продолжает болтать, устраиваясь на подушке поудобнее.

— Он красивый. Ты видела, какая у него в носу сережка? У меня в носу тоже будет сережка, когда я вырасту. И он разрешил мне погладить собаку.

Тут у меня наконец получается сладить с собственными эмоциями, и я со смешком замечаю:

— Если мне придется выходить замуж за каждого, кто разрешит тебе погладить собаку, нужно будет переехать туда, где разрешено многомужество.

— Он мне понравился.

— Вот ты и выходи за него замуж! – фыркаю немного нервно.

— Не-е-ет, – сонно тянет сестра, – я выйду замуж за Максима.

— Какого еще Максима?

— Из садика.

Судя по тому, как глохнет ее голос, диалог можно дальше не продолжать. Я аккуратно прикрываю за собой дверь и останавливаюсь в коридоре. Прикладываю к губам пальцы.

Тут, пока никто не видит, вспоминаю, как ощущалась кожа Гордея, когда я к ней прикоснулась. Теплая. Чуть шершавая, как будто он плохо побрился. Каким-то странным образом, я унесла с собой не только это тактильное ощущение, но и запах. Наумов пахнет очень приятно и волнующе. Парфюмом и… мужчиной?

Пока ледяная дрожь катится по моей спине, я обхватываю плечи. Я болею. Я точно не в себе.

Заставив себя двинуться в сторону комнаты Егора, чтобы отобрать у него перед сном телефон, я вдруг слышу приглушенный детский визг из дальней ванной комнаты.

Срываюсь с места и лечу по коридору. На поворотах мягкие носки скользят по плитке, но на месте событий оказываюсь быстро. Распахиваю дверь и быстро оцениваю ситуацию.

Вася орет, как сирена. Залитый слезами, соплями и чем-то белым, он забился под раковину и молотит руками во все стороны. Мама сидит на полу напротив, закрыв лицо ладонями и, кажется, вторит нашему младшему, только не так громко.

— Мам, – зову твердо, закрывая за собой дверь, чтобы приглушить звук.

Она не отзывается, и мне приходится схватить ее за запястье, чтобы потянуть наверх.

Говорю:

— Выйди, я все сделаю.

— Вылил на себя биолакт, – поясняет мама, глотая слезы.

— Я вижу. Иди.

— Маш, я… все в порядке.

— Я сказала, уйди! – рявкаю несдержанно, и тут же об этом жалею. – Пожалуйста. Умойся и ляг. Я все сделаю.

Мама смотрит на меня с выражением безграничной боли и усталости в зеленых глазах. Я подталкиваю ее в плечо и заставляю выйти из ванной.

Потом закрываюсь на замок, выключаю воду в душе и сажусь на пол максимально далеко от рыдающего брата.

Начинаю тихо напевать колыбельную, выкинув из нее все слова, кроме «баю-баюшки-баю», выбираю максимально монотонный ритм. По мере того, как ловлю признаки того, что брат меня слышит, подбираюсь чуть ближе. А когда его визг сменяется подвыванием, протягиваю руки ладонями вверх и дожидаюсь ответного жеста. Начинаю массировать пальчики, аккуратно надавливая, растираю их, потом тяну малыша на себя и крепко сжимаю в объятиях. Петь не перестаю, несмотря на то что кто-то дважды дергает ручку двери снаружи.