Книга Под одним небом две судьбы, страница 195 – Мия Соул

Последняя застежка поддалась. Мое одеяние раскрылось, и я осталась в тонкой нижней рубашке. Сюй Цзе смотрел на меня так, будто видел перед собой не смертную женщину, а богиню, сошедшую с алтаря.

— Ли Вэй, как же ты красива, — сказал он хрипло.

Сюй Цзе навис надо мной, опираясь на локти, чтобы не раздавить своим весом. Его рука скользнула под рубашку — а я выгнулась, почувствовав, как мурашки бегут по животу вверх и вниз одновременно.

— Холодно? — спросил он.

— Нет, слишком горячо, — отозвалась я в ответ.

То, что было дальше, я могу сравнить только с тем, как если бы весь год, с его веснами, летами, осенями и зимами, уместился в один миг.

Его губы прошлись по моей шее, и там расцвело лето. Затем опустились к ключицам, и наступила весна, томная и влажная. Я вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами тугие мышцы, шрамы от старых ран.

— Сюй Цзе, — прошептала я, и мой голос сломался.

— Шшш, — ответил он, не поднимая головы. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Он поднял рубаху выше, и воздух коснулся моего живота. Я вздрогнула, но он положил ладонь на мой живот, и тепло разлилось от его руки, как от маленького солнца.

— Ты знаешь притчу о гончаре и глине? — спросил он вдруг.

— Нет.

— Говорят, что глина — не живая, пока гончар не прикоснется к ней. Но на самом деле — глина живет лишь тогда, пока гончар любит ее достаточно, чтобы угадать ее форму. Не сломать, не продавить, а почувствовать.

Он провел ладонью по моему боку, так медленно, от ребер до бедра, и я выгнулась дугой, потому что каждый миллиметр моей кожи вдруг ожил и закричал о внимании.

— Я хочу угадать твою форму, Ли Вэй, — сказал он. — Каждый изгиб, каждый секрет.

Я не могла ничего сказать, ведь он опустился ниже, и слова стали ненужными.

Его губы коснулись моего живота — там, где пульсировала тонкая кожа, и я закусила губу, чтобы не закричать. Он целовал меня, впадинку за впадинкой, будто читал молитву, будто высекал на моем теле иероглифы своего имени.

— Ты пахнешь лотосом, — пробормотал он. — И жасмином.

— Ты тоже любишь жасмин.

— Тогда неудивительно, что я не могу оторваться. — Он поднял голову, и его глаза в свете свечей горели золотом. — Как я мог подумать, что ты демоница? Это я самый злой дух из всех.

Когда он осторожно, медленно вошел в меня, я вскрикнула. Не от боли, как предупреждали, а от страсти, от неожиданной полноты. От того, что внутри вдруг стало тесно.

Сюй Цзе замер, глядя мне в лицо.

— Больно? — спросил он, и капля пота скатилась с его виска мне на грудь.

— Нет, — прошептала я. — Я лишь больше хочу тебя.

Мои ноги обвили его поясницу сами собой, тело-то знало то, чего не знал разум.

Сюй Цзе простонал что-то неразборчивое, и я поняла, что он сдерживается, что где-то в глубине бушует шторм, но он не позволяет ему выплеснуться, боясь меня сломать.

— Не надо, — выдохнула я ему в ухо. — Не держи себя. Я не фарфоровая.

Он поднял голову, в его взгляде плескалось нечто, похожее на удивление и благодарность одновременно.

— Да, я всегда тебя недооцениваю. Ты моя тигрица с гор, — произнес он. — А не комнатная кошка.

И сорвал заслон.

Мир разлетелся на тысячу осколков. Я летела куда-то вверх, разрываясь между криком и молчанием, между «да» и «пожалуйста, не останавливайся». Он двигался во мне, и я в нем — так, как две реки сливаются в одну, забывая свои имена.