Книга Девочка из прошлого, страница 87 – Тала Тоцка

Он не простит мне, что я скрыла от него дочь. Он размажет меня за это на молекулы, а потом на атомы. И плевать ему на причины.

Ольшанский упирается локтем в стену, преграждая мне путь.

— Важное, Арина, — оборачивается на слуг. — Вы можете оставить нас ненадолго? Мне надо поговорить с синьориной.

Но с таким же успехом он мог попросить стены коридора немного отодвинуться. И клянусь, стены откликнулись бы гораздо быстрее и охотнее.

— Если можно, встаньте чуть дальше, синьоры, — прошу, приложив руки к груди. И они делают два шага назад. Поворачиваюсь к Демиду.

— Я хотел сказать, — он чешет затылок, поднимает голову, рассматривая потолок.

Что происходит? Демид Ольшанский прячет взгляд? Он не смеет посмотреть в глаза?

Я помню, какая наощупь его кожа. Я помню, как покалывает руку небритая щетина. Ловлю его подбородок и неловко удерживаю обеими руками.

Странные ощущения, нет ни боли, ни дискомфорта. Чуть ворочается страх, но я прогоняю его усилием воли. И заглядываю в глаза.

— Ты все не так поняла, Арина, — он неожиданно поворачивает голову и ловит губами мою ладонь. Точно как я... Совсем как я когда-то... — Помнишь, когда я привозил тебе документы? Я мог отправить их почтой или передать через адвокатов. Этих твоих, Циммерманов. Мог кого-то из своих людей прислать. Но я сам поехал. Еблан, знаю. Но я тебя увидеть хотел.

Я в шоке от того, что слышу.

— Ты же считал меня грязной предательницей? — еле шепчу, в изумлении переваривая услышанное.

— Считал, — кивает он, — но все равно хотел увидеть. Ты можешь думать что угодно, Арина, я тебя любил.

Сглатываю, отпускаю его лицо, но теперь он меня останавливает.

— Я знаю, что ты думаешь. Что я слепой и эгоистичный кусок дерьма. Это правда. Но я никогда, слышишь меня, никогда тобой не брезговал. Я просто сгорал. Ты жгла меня. Взглядом, этими словами своими... Я тебя с грязью смешивал, а ты мне в любви признавалась. Этот твой поцелуй, признания, слезы... Они мне душу жгли, Ари. У меня вот тут горело все от твоих слез. И это не ебучая аллегория, ты знаешь, я не поэт и не писатель. Это правда.

Он показывает на свою ладонь. Смотрю на неё в недоумении.

— Ты о чем, Демид? — спрашиваю тихо. — Почему ты мне сейчас об этом говоришь?

— Меня так пришмалило, что я пошел воду искать. Там рукомойник во дворе у вас висел. Старый, кривой. Мне похер было, лишь бы вода. Мне охладить надо было хотя бы руку, Ари, потому что здесь нечем было охладить, — он показывает себе на грудь, там где сердце. — А здесь так горело, что я запах мяса чуял.

И тогда меня пробивает.

Вижу все как наяву. Себя, вросшую в стол, свои побелевшие пальцы, впившиеся в столешницу. Демида, с перекошенным лицом выскакивающего из дома. Маму, которую он чуть не столкнул с дорожки.

Я бы решила, что он врет, но в с такими глазами не лгут. Особенно с такой болью...

Я снова оказываюсь в маленькой комнате с низким потолком. На полу валяется перевернутая миска с рассыпавшимся рисом. По ногам текут тонкие красные струйки.

Перед глазами все плывет, мир начинает кружиться. Я понимаю, что теряю ребенка, в ужасе зову маму и теряю сознание.

Демид

Я ожидал чего угодно, но не такой реакции.

Конечно, я не думал, что она разозлится, пошлет меня нахуй или плюнет мне в рожу. Нет. Молчаливое презрение, холодное равнодушие, снисходительная насмешка — тут бы все сгодилось. Я все заработал с лихвой.