Книга Лесная обитель, страница 219 – Мэрион Зиммер Брэдли

— Должно быть, сегодня Исия – праздник в честь Исиды, – заметил Геренний Сенецион, один из наиболее важных гостей. – В это время года почитатели Исиды возвещают о том, как богиня отправилась на поиски разрубленного на куски тела Осириса. Сложив все части воедино, она ненадолго оживила мертвого мужа и зачала дитя – Гора, бога солнца.

— По-моему, бриттские племена в это же время справляют какой-то свой праздник, не так ли? – спросил Тацит. – Мне вспоминается, как от деревни к деревне ходили целые шествия, люди были в масках и в устрашающих нарядах из шкур и костей.

— Верно, – подтвердил Гай. – На праздник Самайн белая кобыла вместе со своей свитой обходит все дома, и люди призывают души предков снова возродиться во чреве у женщин племени.

— Вот вам и ответ, – подхватил Маллей. – Хотя мы все называем богов разными именами, по сути своей все они – одно и то же, а значит, почитать любого из них – это и есть благочестие.

— Например, знаки бога, которого мы называем Юпитером, – дуб и молния, – промолвил Тацит. – Германцы тоже ему поклоняются, но под именем Донар, а у бриттов он зовется Танарос или Таранис.

Гай не был в этом столь уверен. Казалось немыслимым, чтобы какому-то кельтскому божеству поклонялись в огромном храме – вроде того, что воздвигли на форуме в честь Юпитера. На одном из приемов он видел женщину, про которую сказали, что она весталка, и с любопытством к ней пригляделся. Но хотя она держалась с достоинством и, уж конечно, куда более пристойно и чинно, нежели большинство знакомых ему римлянок, в ней не ощущалось того внутреннего благородства, той одухотворенности, которое отличало женщин Лесной обители. Как ни странно, египетская Исида, шествие в честь которой Гай только что видел, имела больше сходства с Великой Богиней, которой служила Эйлан.

— Сдается мне, наш британский друг уловил самую суть проблемы, – промолвил Маллей. – Наверное, именно поэтому наши отцы так яростно противились тому, чтобы в Риме утвердились чужеземные культы, такие, как культ Кибелы или Диониса. Ведь даже храм Исиды был сожжен.

— Если империя вбирает в себя все народы мира, – возразил Тацит, – тогда нам должно также признать и их богов. И я на этом настаиваю: я считаю, что в чертоге любого германского вождя вы встретите куда больше благородства, чистоты нравов и того, что мы называем благочестием, нежели в римских особняках. И ничего дурного в этом нет, пока ритуалам, на которых зиждется государство, отводится первоочередная роль.

— Вероятно, именно поэтому божественный Август распространил культ императора по всей империи, – ответил Маллей. Повисла пауза.

— Dominus et Deus…^[51] – тихо проговорил кто-то, и Гай тут же вспомнил, что именно так теперь принято обращаться к императору. – Он слишком далеко зашел! Или мы возвращаемся в те времена, когда Калигула приказывал поклоняться своему любимому коню?

Гай оглянулся и с некоторым удивлением обнаружил, что слова эти произнес Флавий Клемент, родственник императора.

— Пиетас – это почтение к богам и долг перед ними, а не низкопоклонничество перед смертным! – воскликнул Сенецион. – Даже Август требовал, чтобы ему поклонялись заодно с Римом. Мы чтим не человека, но его гений: божественное начало, в нем заключенное. Верить, будто простой смертный обладает достаточной мудростью и могуществом, чтобы править империей, – это воистину нечестие.