Книга Лесная обитель, страница 217 – Мэрион Зиммер Брэдли

— Для того, чтоб в этом городе что-нибудь загорелось, умышленного вредительства и не требуется, – криво усмехнулся Коракс. – Почему, как ты думаешь, в каждом квартале есть пожарная охрана и мы все так охотно оплачиваем ее содержание? Но тот пожар был и впрямь страшен, и императору понадобился козел отпущения, чтобы положить конец слухам, будто бы он сам поджег Рим!

Гай недоуменно уставился на собеседника.

— Новые здания, мальчик мой, новые здания! – объяснил Коракс. – Нерон возомнил себя великим архитектором, а владельцы домов в том квартале, где начался пожар, продавать свою собственность упрямо отказывались. Но огонь распространялся все дальше, потушить его не удавалось, и императору понадобилось на кого-то свалить вину. Что за Игрища он тогда устроил, прямо мороз по коже – никакого тебе искусства, просто толпа бедолаг, которые умирали как овцы на бойне.

«Все-таки хорошо, что Кинрику удалось сбежать!» – порадовался про себя Гай. Такого могучего бойца всенепременно отправили бы сюда, а он этого не заслуживает – хотя уж Кинрик-то показал бы себя на арене не овцой, а волком или медведем.

Взревели трубы; бесчисленные зрители замерли в предвкушении. Сердце Гая забилось чаще; все это, как ни странно, напоминало ему тот миг перед началом боя, когда многотысячное войско ждет сигнала и все собираются с духом в преддверии кровопролития. Ведь прежде он оказывался в таком скоплении народа только на поле битвы. Но, по крайней мере, на войне обе стороны подвергаются одинаковой опасности. А эти римляне собрались проливать чужую кровь, не свою.

Дома, в Британии, Гаю, конечно, доводилось полюбоваться на медвежью потеху – излюбленное развлечение легионеров. Любопытно было посмотреть, как стравливают разных диких зверей, привезенных в Рим специально для Игрищ: например, льва с жирафом или дикого вепря с пантерой. Коракс рассказал, что однажды на арену выпустили супоросую свинью: дралась она свирепо и в предсмертных судорогах даже опоросилась. Но сегодня внимание зрителей было приковано к самому опасному из зверей – к человеку.

— Вот теперь мы полюбуемся на подлинное мастерство, – заявил Коракс, когда потешные бои закончились и на арену вышел первый из гладиаторов: кожа и доспехи его блестели от масла. – Только ради этого и стоит приходить на Игрища. Когда на арену выталкивают необученных военнопленных или преступников, или даже женщин и детей, это просто-напросто бессмысленная бойня. А тут у нас, к примеру, самнит и ретиарий^[46]. – Коракс указал на первого из гладиаторов, в поножах и в шлеме с забралом и с султаном из перьев, вооруженного коротким мечом и большим прямоугольным щитом, и на его верткого противника, потрясающего сетью и трезубцем.

Гай умел оценить по достоинству хорошего бойца: в нем пробудился профессиональный интерес. Гладиаторы яростно атаковали; повсюду вокруг делали ставки – на трибунах кипели страсти не менее жаркие, чем на арене. Коракс не уставал объяснять, что происходит. И только когда самнит был повержен и «сеточник» приставил трезубец к его горлу, Гай понял, что человек, который, опустив большой палец, подает знак «добить» из разубранной пурпурными тканями ложи, – это сам император.

Ретиарий резко ударил трезубцем сверху вниз, самнит забился в конвульсиях и затих, ярко-алая кровь залила песок. Гай откинулся назад, облизывая пересохшие губы; горло саднило от приветственных криков. Видимо, он и впрямь не на шутку увлекся боем, раз не услышал труб, возвестивших о появлении императора. С такого расстояния молодой римлянин различал только фигуру в пурпурной тунике и в раззолоченной мантии.