Книга Плохая война, страница 155 – Борис Конофальский

Фриц Ламме, словно старый пес, сразу сделал стойку.

— Сквалыгой, говоришь?

— Мелкий человек. – Кузнец сплюнул. – Мелочности полон, ко всякой пустяковине вечно цепляется, да и скупости неистощимой, одно слово: сквалыга. И сдается мне, он не для господского кошелька старается.

— Вижу, любишь ты его, – засмеялся Сыч.

Кузнец только опять сплюнул.

— Часто видишь его? – спросил Волков.

— Да, почитай, каждую неделю. То лошадь ковать приезжает, то телегу чинить, то еще что…

Сыч молча протянул кавалеру руку. Волков молча залез в кошель и положил на ладонь Сыча два талера. Сыч забрал деньги и тут же один талер протянул кузнецу.

— Конюх придет, дашь ему. – И тут же, повышая голос, добавил: – Да ты, дядя, не морщись, не морщись, я тебя с ним не в перины укладываю. Коль хочешь кузню в Эшбахте, так слушай, что тебе говорят. Понял?

— Понял, – кивнул кузнец.

— Ну вот, сразу дашь ему талер и скажешь, что есть купец-коннозаводчик, хочет кое-что из баронских конюшен прикупить и желает сильно с конюхом познакомиться, а талер конюху в приз передает. Понял?

— Понял.

— Просто так талер дашь ему, ни за что. Мол, от купца приз хорошему человеку, только чтобы встретиться согласился. Скажешь, что еще ему серебришко будет. Только чтобы в Эшбахт приехал. Говори, что зовут коннозаводчика Фридрих Ламме, что живет в трактире в Эшбахте, конями хорошими очень интересуется. Понял?

— Ага, коннозаводчик Фридрих Ламме. А поедет ли? – сомневался кузнец.

— Так ты ж только что сказал, что он сквалыга, который за свой карман стараться рад.

— Ну мало ли.

— Уговори его, как можешь. Уговоришь – так поставишь кузню где захочешь, хоть в Эшбахте, хоть у пристани, за двадцать талеров в год, – пообещал кавалер.

— За двадцать? – переспросил кузнец.

Волков кивнул.

— Раз так, придется постараться.

* * *

В этот вечер Элеонора Августа первый раз за три дня спустилась к столу ужинать. Волков почти не ел, так и сидел, ждал, когда начнется склока и выяснения, чей дом лучше и чья семья благороднее. Но жена была молчалива и тиха, Брунхильда тоже держалась на удивление миролюбиво. А Бригитт улыбалась уголками рта, во всякую секунду готовая начать свару с любой из женщин, да ей повода никто не давал. Оттого она даже, кажется, ерзала в нетерпении, все так же обаятельно улыбаясь. Но ничего у нее не вышло. Монахиня прочитала молитву, и все принялись есть, а графиня между делом поинтересовалась у Элеоноры Августы, как протекает ее беременность.

— Ничего, спасибо, если бы не дурнота частая, то все бы и ничего… – отвечала госпожа Эшбахт.

— То пройдет со временем, – вежливо сказала Брунхильда.

Но больше женщины почти не общались за столом, ели молча, а когда ужин был закончен, беременные разошлись по своим покоям. Слуги убирали остатки еды и посуду, а Бригитт встала рядом с Волковым и спросила, ничуть не смущаясь монахини, которая все еще была тут:

— Не желает ли господин лечь?

— Чуть позже, – отвечал кавалер довольно холодно: может, он и хотел, но ему не понравилась такая публичность. К чему об этом говорить при матери Амелии. – Ступайте.

Но Бригитт его холодность ничуть не отпугнула, она быстро наклонилась, поцеловала его руку и добавила:

— Буду ждать вас, мой господин.

Волков от этого только разозлился сильнее и ничего не ответил, лишь покосился на монахиню, но та на удивление держалась благодушно и говорила спокойно: