Книга Элеонора Августа, страница 96 – Борис Конофальский

— Ну, рассказывай. – Генерал сел поудобнее, вытянул ногу вперед, а чтобы совсем было хорошо, взял стакан с вином и пристально уставился на собеседника. – Что нового, что слышно?

Отец Семион, как всегда, был великолепен: бархатная сутана, синяя, с шитьем на рукавах, совсем ему, простому попу, не по чину, крест – серебро с позолотой, туфли прекрасной выделки, шапочка с «ушами», такую же покойный епископ Малена носил.

«Где только деньги берет этот мерзавец? Не с крестьян же с нищих, нет, с них столько не взять. Неужели он столько украл на строительстве маленькой часовни, что ему до сих пор хватает?» – удивлялся Волков.

Сидел святой отец, стакан в руке грел, почти не пил, хотя вино неплохое, а сам-то он вина любитель. Ему на этом берегу неуютно, при всем своем великолепии, при всем почтении к нему от солдат отец Семион чувствовал себя здесь, на земле лютых еретиков, нехорошо. И ничего, что укрепления, тысячи солдат, пушки вокруг и непобедимый генерал рядом, все равно морщился, словно пребывание на смрадной земле еретической мучало его как изжога. Все время думал он о том, что как придется ему к еретикам в лапы попасть… о-о, конец известен. Любого священнослужителя или простого брата монаха еретики зовут прислужником папы и сатаны и казнят их, бедолаг, без всякого уважения. Даже монашек казнят. И это еще хорошо будет, если просто повесят, а не придумают казнь какую-нибудь подлую и насмешливую. Как, например, один раз было в Верхних землях, когда целый монастырь монахов утопили в нужниках монастырских, со смехом приговаривая: «Пусть ваше вам и воздастся». В общем, брат Семион чувствовал здесь себя совсем не так вольготно, как в своей земле, все крутил и крутил свой стакан в пальцах, поглядывал на стены лагеря: хороши ли?

— Я же спросил тебя, чего молчишь, ты что, с глушью? – напомнил о себе монаху генерал.

— Простите, господин, – встрепенулся священник. – А случилось все для вас хорошее. Монахиня говорит, что жена ваша, слава богу, в порядке, чрево весьма велико уже, она может разрешиться хоть через месяц, а хоть и через неделю. Монахиня так и сказала: как Бог велит, хоть завтра может. Говорит, что наследник вам будет. Не знаю, брешет – нет… Но я про нее спрашивал в Малене, говорят, что часто угадывала пол младенца.

— О! – Волков даже заерзал в кресле, он совсем-совсем позабыл за этой чертовой войной, за этими переговорами и за распрями с офицерами, за всем этим он позабыл, что время разрешения от бремени его жены уже подошло. – Дьявол, пустая голова, совсем ум потерял, надобно письмо ей написать.

— Да уж, ждет от вас весточки, каждый день за вас молится.

— Молится? – переспросил кавалер, ему не очень-то в это верилось. – За меня?

— Молится за вас и за успех промысла вашего богоугодного, молится каждый день и истово, – уверял кавалера святой отец. – Вот только… – Священник замолчал.

— Ну, говори…

— Покоя в вашем доме нет, – ответил отец Семион со вздохом.

— Ах, это… – Волков сразу понял, о чем он. – Значит, склочничают.

— Склочничают, – кивал священник. – Госпожа Ланге от своего не отступает и спуску госпоже Эшбахт не дает. До крика и ругани доходят, и даже прислуги не стесняются.

— А госпожа Ланге как? Не хворает ли?

— Нет, – уверял брат Семион, – весьма она бойка. Госпожа Эшбахт все больше сидит и лежит, а госпожа Ланге на ногах. Хлопочет. Новый ваш человек ей весьма по нраву пришелся…