Онлайн книга «Божьим промыслом. Серебро и олово»
|
— Кто там? И почти тут же из-за ворот доносится женский голос: — Барон! Это я, — ему хватает этого, чтобы узнать кричавшую женщину, но та добавляе:. — Амалия Цельвиг. Я только что узнала важную вещь. Важную для вас… — Я сейчас открою. Ждите, моя дорогая. Но Волков не спешит, он настороже. Дожидается Марии с оружием, конюха с дубиной, и лишь тогда слегка приоткрывает дверь, что ведёт на улицу. — Это я, — продолжает Амалия, протискиваясь во двор, за нею следом пытается пройти ещё и мужчина. Но конюх преграждает ему путь, и тогда госпожа Цельвиг и говорит: — Барон, это со мной. Это мой жених. Позвольте представить вам его. Вильгельм… Как ваше второе имя, дорогой мой? — Пауль, — напоминает её молодой мужчина и, поклонившись Волкову, замечает: — Лучше звать меня Пауль, господин генерал, Вильгельмом меня зовёт только моя невеста. — Да-да… Пауль Ландерс. — закончила придворная, а генерал видит на её пальчике кольцо, что подарил ей сегодня. — Уж и не знаю, господин барон, важно ли то, о чём он вам сейчас расскажет, но дело сие было велено держать в тайне, и оно касается ваших детей… — Детей? — удивляется Волков, а тут ещё во двор спускается и фон Готт. Он в шлеме и не зашнурованной бригантине с клевцом и баклером в руках. А генерал и продолжает: — И что же за дело о моих детях? — Вильгельм, расскажи барону, что ты узнал сегодня. Может ему будет то важно. — Конечно, конечно… Мой приятель Юрген Куммерт, он писарь, и ведёт расходы по дворцу, сказал мне за обедом сегодня, что в левом флигеле, там, где сдержатся дворцовые недоросли, что обучаются при дворе, чистят и моют новую комнату, и велено из чуланов снести туда уже мебель. И велено сделать сие сегодня, так как жильцы в ту комнату поступят уже завтра. Но кастелян флигеля ему сказал, что простыней у него нет более ни одной. И что это ничего, что сыновья барона Рабенбурга из деревни, из глуши, им не привыкать, и поспят недельку или две и без простыней, а там, может, уже купят новые. И Юрген как раз жаловался мне за обедом, что дел у него много и так, что ему ещё теперь писать записку о том, что простыни в замке закончились. И ладно бы простыни кончились, но Юрген мне сказал, что это всё нужно держать в секрете. А я ещё подумал: ну кончились простыни, в чём же тут секрет? А потом, вечером, я пришёл домой… К себе в комнатку, а госпожа Цельвиг мне показала перстень и сказала, что его ей подарил барон Рабенбург. Я тут сразу и вспомнил про комнату и про ваших сыновей, и про простыни. И рассказал всю эту историю ей, и вот мы тут… Волков выслушал всё это, не издав ни звука. И даже после того, как Пауль Ландерс закончил, он продолжал молчать… — Господин барон, господин барон, — взывала к нему Амалия Цельвиг. — То для вас было важно? — Она, кажется, сомневалась в необходимости этой ночной прогулки. — А то ведь мы шли к вам через ночь, вас будили, а вдруг всё напрасно? — Нет, не напрасно. Это важно для меня, — отвечает ей наконец генерал, а потом оборачивается к дому и видит там стоящую в дверях с лампой Марию. — Принеси мне кошель. И пока та бегает за кошельком, он начинает спрашивать у писаря подробности, но тот почти ничего добавить не может. Простыни, комната во флигеле, сыновья барона Рабенбурга… А когда ключница принесла ему кошель он достал оттуда отлично отчеканенный, блестящий золотом, даже в тусклом свете лампы, флорин и вручил его Паулю, а не Амалии и сказал: |