Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 77 – Борис Конофальский

— Да, батюшка, но она так мила… Я люблю с ней играть.

— Она только вот не очень любит играть с вами.

— А вот и неправда ваша, она любит играть со мной, она говорила мне, что ждёт моих визитов. И что мне рада. Сама говорила, — не соглашается с бароном сын. В который раз уже перечит ему прямо в глаза.

— Всё, — ещё суровее становится от того отец. — Игры ваши закончились, как и глупое ваше детство. Пора взрослеть, вам уже без малого семь лет. Скоро вы будете опоясаны мечом и сажены на коня. И будете отныне при мне.

— И на войнах при вас? — сын смотрит на генерала.

— И на войнах при мне, — сурово отвечает отец.

* ⠀* ⠀*

Все, все знали, что барон Рабенбург просто так не говорит, слов не ветер не кидает. Уже после завтрака, который сын стойко выдержал за столом до самого конца, генерал просил Кёршнера написать Лоэбу-арендатору, что он в городе и готов его выслушать, после чего выехал в город вместе с сыном и прибыл в одну оружейную мастерскую, которую приметил давно. Хозяином мастерской был человек с созвучной делу фамилией Шмидт, он являлся не последним членом гильдии оружейников и, как и все мастера, в своём ремесле имел деньжата. Кузнец вышел к ним сам, едва ему передали, что карета Эшбахта заехала в его цех.

Он кланялся барону-старшему и даже помог барону-младшему выйти из кареты.

— Доброго дня, господа, доброго дня.

— И вам доброго дня, мастер, — отвечал ему Волков. Юный барон тоже здоровался, как и отец: — Доброго дня, мастер.

— Прошу вас, господа, — говорил Шмидт, предлагая господам пройти дальше по цеху. Он чувствовал, что один из самых важных сеньоров в округе прибыл к нему не зря.

— Я заходил к вам однажды и приметил тогда, что у вас есть всякие вещи для молодых людей, — продолжал генерал. Он и вправду давно приметил эту кузницу; в отличие от многих других, у Шмидта были собраны хорошие кузнецы разных железных дел. Иные кузни брались делать что-то одно, к примеру шлемы, кирасы и наплечники, потому как мастер набил руку на работе с листом и ничего иного, кроме как гнуть да клепать лист, не делает, хотя в этом и преуспевает. Но Шмидт делал неплохо многое — хоть кольчуги, хоть алебарды, даже за мечи не боялся браться.

— Господин молодой барон готовится воссесть на коня? Время пришло, значит? — интересуется кузнец и ободряюще кивает Карлу Георгу, который на него и не смотрит, а смотрит с любопытством на всё, что вокруг. Глаза широко раскрыты от интереса.

— Да, пришло, — соглашается отец. — Так что покажите нам достойные вещи.

— Есть у меня достойные, есть, всегда то делаем для молодых сеньоров, — соглашается кузнец и ведет их мимо горнов, в которых крепкие люди в кожаных фартуках и рукавицах раздувают мехами огни, мимо звенящих наковален. — Больше я делаю на заказ, но ежели надобно вам, то я покажу, что уже есть.

Они проходят мимо корзин с углём и полос железа, сложенных у стены, и, странное дело, замечая корзины и полосы, генерал чувствует какое-то подобие удовлетворения, думая: корзины с углём точно им Бруно поставляет, и полоса из моих речных кузниц. Эта простая сопричастность к нелёгкому оружейному делу почему-то тешит барона. А тем временем они заходят в светлое помещение, что выходит большими окнами на улицу. Там у кузнеца выставлены его произведения. Нет, не товары, а именно произведения. Отличные кирасы, пузатые и с гребнем усиления через центр, как раз по последней доспешной моде. Блестящие наполированные шлемы. Генерал не удержался и взял один такой, то был отличный салад с длинным назатыльником. Перчатки, рукавицы, клевцы, алебарды, топоры, — всё это было разложено вдоль стен на верстаках, покрытых чистым холстом. Ему хотелось поглядеть кое-что новое. Оружейное дело и дело доспешное — первые дела, в которых всякое новое рождается каждый год. Генерал кладёт шлем и берёт клевец.