Книга Буратино. Правда и вымысел…, страница 84 – Борис Конофальский

— Помилуй Бог, а был бы я таким опрятным и упитанным, если бы платил за ворованные пуговицы по четыре с половиной сольдо? — парировал ювелир. — И не смейте оскорблять меня рыбой, сами-то босяк, по виду, а туда же — рыбой обзывается.

— Не трудно стать босяком, а может быть даже убийцей, если ведёшь дела с такими скрягами, как вы. Так что, накиньте два с половиной сольдо к вашему одному и я уйду довольный, а вы останетесь с чистой совестью.

— С чистой совестью? — засмеялся ювелир. — Хе-хе-хе, а где же вы такое видели, синьор босяк? Чистая совесть! Чистая совесть, скажу я вам, понятие субъективное, а вот хороший медный сольдо — понятие весьма объективное. Вашу чистую совесть вместо рубахи на себя не наденешь и суп из неё, знаете ли, никудышный будет. Так что, накину я вам ещё полсольдо и вы идите довольный, а я останусь наедине со своей грязной совестью мучиться.

— Уж вы-то помучаетесь, — не поверил Пиноккио, — вурдалак вы бессовестный. Прекратите жадничать, ведь у вас так много денег.

— Много бывает родственников у жены, а денег много не бывает.

— Не могу понять, как вас, такого жлоба, пускают в синагогу?

— А меня туда уже второй год не пускают. Этот наш раввин, осёл Зяма, говорит, что из серебра, которое он сдал мне для того, чтобы я сделал для него подсвечники, я якобы половину украл и разбавил металл свинцом. Хотя любой дурак знает, что серебро свинцом не разбавляют, а разбавляют его оловом, на худой конец. Говорю же вам, что он — осёл.

— Ваш раввин Зяма не такой уж и осёл, каким вы его выставляете, — заметил Буратино, — впрочем, оставим теологию. Предлагаю вам три сольдо за пуговицу, дешевле я просто не могу.

— Ох, как мне с вами тяжело, — синьор Вайман достал платок и стал вытирать вспотевший лоб и лысину, — а штаны надел как будто и вправду босяк. Думаете, я вас не раскусил? Раскусил, вижу вас насквозь, вы хоть имеете такие штаны, а сами аллигатор нильский, хотя и в таком хрупком возрасте. Представляю, каким вы будете, когда вырастете. Три сольдо! Три сольдо! Я уже вижу, как мои дочери побираются, подобно цыганкам, и отдаются в портовых кабаках грязным морякам за кусок хлеба. Три сольдо! Вы меня разорить хотите.

— Прекрати причитать, синьор ювелир, — поморщился Пиноккио, — у вас наверняка припрятан кладик из ворованного серебра и прочих нужных вещей ценхинов на сто-двести. Ведь, признайтесь, зарыли где-нибудь в саду сундучок, а?

— Тихо, тс-с, — зашипел синьор ювелир и замахал руками, а потом зашептал: — Что вы такое говорите, синьор, выдающий себя за бродягу? Какие там ещё сто или двести цехинов, дурь какая-то.

— А что вы так разволновались? — усмехнулся Пиноккио.

— Да ничего, тем более что в саду у меня ничего не закопано. Но не дай Бог, кто-нибудь услышит, перекопают же ведь весь сад на метр в глубину, а у меня там магнолии, розы всякие.

— Так не будьте ослом, накиньте сольдо, и ваши магнолии ещё вас переживут.

— А вы — негодяй, милостивый государь, — продолжал шептать ювелир, грозя Пиноккио пальцем.

— А вы не скупитесь.

— Нет, вы всё-таки негодяй.

— Всего три сольдо.

— Я бы даже сказал подлец, пожелай я вас оскорбить.

— Ну, будет вам, синьор ювелир.

— Подлец-подлец.

— Три сольдо.

— Два с половиной, подлец.

— Чёрт с вами и вашими магнолиями, так и быть, два с половиной сольдо, — сдался Буратино.