Книга Как закалялся дуб, страница 131 – Борис Конофальский

— А что, в хорошем, что ли? — спросил Буратино, отряхиваясь. — Кто обещал мне нос отломать?

— Так ты сам виноват, — буркнул представитель свободы слова.

Тут вокруг наших знакомых и журналиста стали собираться прохожие, любопытствовали, а одна женщина дала совет:

— Вы его хоть обуйте, земля-то, чистый лёд, а он у вас босый, простудится ещё. Обуйте, а потом бейте.

— Давайте-ка в дом пройдём, — предложил Пиноккио, — Надеюсь, синьор журналист нас пригласит?

— На кой чёрт вы мне там нужны, — отозвался журналист.

— А если по почкам? — спросил у него Рокко.

— Тогда пойдёмте, — согласился Понто, и все пошли в дом. И когда оказались уже в тепле, журналист спросил: — Чего вам от меня нужно?

— Статья нужна, — ответил Буратино.

— Статья, — обрадовался Понто. — Двадцать сольдо и пишу любую статью. Могу кого хош в порошок стереть. А кого хош в ангелы вывести. Десять сольдо вперёд, десять после публикации. Могли бы, между прочим, сразу сказать, а не бить под дых. Я и без битья под дых могу статьи писать.

— Что-то больно дорого, — вставил Рокко.

— Я так и знал, — вздохнул Понто, — но дешевле не могу, профессиональная этика не позволяет. Дешевле нельзя, а то начнётся деградация профессии.

— Нас устраивает цена, — сказал Буратино, — и ваш деловой подход. Статья нужна про Стакани и его геройскую борьбу с гангстерским цыганским синдикатом.

— Про Стакани писать не буду, — покачал головой журналист, — скотина он.

— А если мы вам предложим тридцать? — спросил Пиноккио.

— Всё равно не буду.

— А если больше?

— А сколько?

— Не «сколько», а что?

— Ну, и что же это?

— Свободу.

— Без надобности мне ваша свобода, — ответил Понто, настораживаясь, — у меня вон своих аж две. Одна — моя личная, другая — свобода слова.

— Скоро у вас останется только свобода слова, — произнёс Буратино, — будете у себя в камере сидеть и осуществлять свободу слова сколько угодно.

— Причём с клопами, — вставил Чеснок, — потому что больше никто вас там слушать не будет.

— А чего это я там забыл, в камере-то? — спросил журналист.

— А то, что все там делают. Будете там сидеть, — ответил Пиноккио, — и сидеть долго.

— А за что?

— А за то, что вы при добром десятке свидетелей избили околоточного. Мало того что избили, ещё и нанесли тяжкие телесные. Он уже и справочку у врача взял. И усугубляет ваше положение то, что избили вы его при исполнении служебных. Чувствуете, чем дело пахнет?

— Пахнет оно тем, что ваш околоточный — свинья, — зло ответил Понто. — А ещё рассуждает о морали, подлец. Дрались-то мы по-честному.

— По-честному? — усмехнулся Буратино. — А зачем вы его головой об контейнер били, да ещё при свидетелях? Которые, кстати, считают почему-то, что это был не честный бой, а нападение на должностное лицо.

— А кто же свидетели? — спросил журналист.

— Полицейские, они подтвердят всё, что нужно.

— Ну что ж, — мужественно сказал Понто, — тюрьма, значит, тюрьма. Но никто и никогда не назовёт Понто проституткой, поддавшейся угрозам.

— Люблю сильных людей, — сказал Рокко.

— То есть за свободу писать статью не будете? — уточнил Буратино.

— Ни за что. Пусть эта свинья Стакани, отправит меня на каторгу, но я не буду мараться в это грязное дело, — решительно сказал журналист. — Понто не продаётся!

— А за двадцать сольдо обо мне статью напишете? — спросил Буратино.