Книга Чугунные крылья Икара, страница 130 – Борис Конофальский

А через час он уже вернулся с тремя девицами и шишкой на голове. Буратино, поприветствовав девушек, рассмотрел шишку в свете лампы и спросил:

— Это кто же тебя так?

— Так Луизку твою из окна пришлось забирать, а мамаша ейная, зараза старая, услыхала. А мамаша у ней будь здоров, выскочила в исподнем во двор и запустила в меня поленом. А я, как назло, повернулся посмотреть, чего она там орёт. Девки, стервы, аж подавились со смеху, пока мы сюда ехали.

На этом, можно сказать, приключения этого дня закончились. Дальше всё было как обычно.

Карло Джеппетто, известный городской музыкант и забулдыга, был разбужен хорошим ударом по лбу, который и так, кстати, гудел от чрезмерного возлияния накануне.

— Это чего? — спросил он, открывая глаза и видя вокруг себя молодых людей. — Это что же это вы? — он удивлённо осмотрелся.

— С добрым утром, маэстро, — ухмыльнулся один из молодых людей. — Хотя я и не думаю, что оно для тебя будет уж очень добрым.

— Вы чего? Вы чего?… — начал Карло, и в его голосе послышалась угроза. — Я вот…

— Выпей сначала, — сказал ему суровый чернявый парень и протянул банку из-под майонеза шарманщику. В банке плескалось дешёвое вино.

— Это что? — недоверчиво спросил шарманщик.

— Это тебе снится, пей! — сурово сказал Чеснок.

Карло понюхал, прежде чем выпил. А когда выпил, сразу почувствовал облегчение. Он крякнул и произнёс:

— Вот за это спасибо. А кто же вы такие? Я что-то среди своих друзей не помню.

— Мы тебе напомним, — ответил Крючок.

И тут Карло увидел Пиноккио, увидел, и затомилось сердце у старика- отца. И заныло даже в предвкушении чего-то недоброго.

— Рад, рад гостям, сынок единственный пожаловал, — вяло промямлил музыкант. — Давненько не заходил.

— А что же заходить, папа, мы же на улицах встречаемся часто, — холодно произнёс Буратино. — И встречи у нас, как правило, получаются незабываемые, по-родственному тёплые.

— А-а, так ты про это, — сказал Карло и вдруг увидел ещё одного человека, здоровенного детину, стоящего у изголовья кровати с молотком в руке. — А это зачем же у него молоток?

— А он у нас по плотницкому ремеслу, — ответил Лука и засмеялся.

— Конечно, по плотницкому, — не поверил музыкант. — Вон у него рожа какая мерзкая. Что-то я не припомню в городе плотников с такими мордами, — Карло захныкал. — Сынок, это вы что, убить меня желаете? Молотком, родного папку?

— Папа, я что, по-вашему, похож на отцеубийцу? — спросил Пиноккио.

— А то нет, вон рожа у тебя какая лютая, не улыбнёшься даже.

— Дядя, какой-то ты грубый, чего это ты к нашим рожам цепляешься? — спросил Крючок. — Да и какое дело тебе до наших рож, авось мы к тебе не свататься пришли.

— А чего же?

— Лечить тебя будем? — мрачно произнёс Чеснок.

— А чего меня лечить, я не хворый.

— Не хворый, говоришь? — продолжал Рокко. — Ничего, это дело поправимое, будешь хворый. А лечить мы тебя будем от борзости твоей наглой и от глупости. Чтобы в следующий раз, собака, думал, кого можно по башке шарманкой долбить, а кого нельзя.

— Убивают, — робко, почти шёпотом произнёс Карло, очень стало страшно ему, пугали его холодная суровость сына, мрачный юмор чернявого, а особенно детина с молотком. Карло понял, будут бить сильно, да и молоток принесли неспроста. Все эти чувства и мысли вышибли из проспиртованного организма шарманщика вонючий пот. Музыкант чувствовал, что что-то нужно делать, и заорал: — Убийство! Убийство!