Книга Отвернувшиеся девочки, страница 61 – Хэйли Чьюинс

— Сумерки.

— Как в…

— Как в стихе Первой Матери.

Мы произносим строку в унисон:

— Камень обступает при свете дня, но с приходом сумерек я знаю, что лечу.

Мимм щебечет. Плутня хлопает крыльями.

Сумерки вскрикивают, затем устремляются вперёд. Кончики перьев царапают стены пещеры. Они поднимают голову и смотрят на меня, и я вижу по их глазам: они знают, что делать. Найти Линну. Быть шумными. Унести нас подальше от скал Пагубагона. Подальше от господина Кроуифа.

— Сумерки, – говорю я, поглаживая гладкокаменный клюв. Они ласково прижимаются головой к моей груди. Перья взъерошились жизнью, но кончики по-прежнему крепки, как камень.

— Тссс, – цыкает Блай. – Слышишь?

Напрягаю слух в тишине, хватая Мимм и Плутню на руки, чтобы они не издавали ни звука.

По пещере эхом проносится голос. Не мой. И не Блая. И не Сумерек. Не птичий, не девичий и не мальчишеский. Женский.

— Дельферния. Дельферния. Дельферния.

Плутня зарывается в мой жакет. Мимм издаёт стон.

Этот голос подобен топору. Он всё ещё заставляет меня кусать щёки изнутри. Я знаю его лучше собственных шрамов. Мне никогда его не забыть. Я сплошной рубец и рваная рана. Большой палец покалывает.

Это Девятая Матерь.

— Дельферния! – зовёт Девятая Матерь. На лице Блая паника. Он приглаживает ярко-чёрные перья Сумерек, словно уже представляя, как теряет всё.

— Ты должна выйти и поговорить с ней, – произносит он. – Нельзя, чтобы она обнаружила…

— Ты прав, – говорю я. – Я выйду.

Но мои ноги вросли в землю, словно корни.

Я думала, что освободилась от Девятой Матери. Закон гласит, что ей нельзя покидать обитель – ни в коем случае. Её здесь быть не должно. Но она тут. Её голос разносится по пещере, словно голодный дух, заставляя Сумерки съёживаться, заставляя Блая потеть. Старые шрамы на моих ладонях темнеют и саднят. «Держись подальше», – говорит тело. Но Блай устремляет на меня встревоженный взгляд.

— Ладно, – говорю я. – Иду. Иду.

Мимм поднимается в воздух, достаю Плутню из-под жакета и передаю её Блаю.

А затем поворачиваюсь к морю.

Девятая Матерь стоит среди склонённых голов гигантов-валунов. Море залито вечерним светом. Впервые с тех пор, как покинула обитель, не чувствую от его вод угрозы. Но Девятая Матерь заставляет меня усомниться. Её взгляд устремлён на меня – напоминает, что зимние волны любят лакомиться девочками с непокорными горлами.

Опускаю ноги в сапогах на влажно-чёрный пляж. Подгибаю пальцы и смотрю ей прямо в лицо, словно я своего рода Поющая Морю.

— Тебе нужно меня выслушать. – Она тянет руку ко мне, но я отстраняюсь.

— Вы ненавидите меня, – говорю я, в животе продолжает тлеть борьба, разгоревшаяся, когда я запела Ульну душу. – Зачем мне слушать кого-то, кто меня ненавидит?

Девятая Матерь сплетает пальцы.

— Тебе нельзя здесь оставаться, – говорит она. – Рано или поздно он узнает, что ты не умеешь создавать мерцание. Если море не заберёт тебя само, смотритель отправит тебя на скалы.

Позволяю тишине притянуть её ко мне ближе, затем шепчу:

— Блай уже знает. И я уже для него пела. Теперь можете оставить меня в покое. Найдите себе другую жертву.

Но она не отворачивается.

Теребит рукав, поглядывает на море у себя за спиной, словно то вот-вот начнёт на неё охоту. Вдруг понимаю, что она сама боится волн. Боится мира за пределами обители. Она приучала меня бояться, потому что боится сама.