Книга Отвернувшиеся девочки, страница 60 – Хэйли Чьюинс

Допиваю остатки воды.

— Пожалуй, могу попробовать, – говорю я. Обителькрылы щебечут, распушая перья у меня на плече. Глажу их по спинам одной рукой.

Проходим обратно в пещеру, и я рассматриваю стены, всевозможных существ, вырезанных Блаем, пока Мимм и Плутня щиплют морецветы.

— Зубы и когти, – шепчу я, сидя напротив гигантского сверкача, вырезанного в камне. Закрываю глаза.

И делаю последнюю попытку.

Открываю рот и пою.

Потому что существуют причины, по которым мне хотелось бы иметь когти. Причины, наполняющие моё сердце желанием сражаться. Они принадлежат мне, как голубой цвет принадлежит небу.

Девятая Матерь. Её хлыст. Все те синяки, которые она оставила на моей коже. То, как она оторвала ноготь с моего большого пальца. Малютки в мшистых колыбелях, их всхлипывания, вытянутые через кости, и Линна, попавшаяся в удавку беззвучия господина Кроуифа. Свеглия Эмм, заточённая под землёй, напевающая маленькие свободы пойманным птицам. И больше всего Поющая Морю, напевшая ореол света в месте, которое никогда не зацветёт. Женщина, поднявшаяся в безжизненном месте в одиночку, изменившая направление приливов.

Мой голос хрипит – он уже не крылат. Усталый, и резкий, и болезненный. Потому что звук я извлекаю не из того места во мне, которое парит. Извлекаю звук из того места во мне, которое прячется в темноте и замышляет устроить пожары в обителях. Из того места во мне, где борющееся сердце, сердце, которое хочет процарапать себе путь к свободе.

Погружаюсь в пение так глубоко, что оно уносит меня прочь из пещеры, возвращает меня назад в прошлое. Чувствую, как руки хватают, слышу, как дребезжат голоса. Слышу Поющую Морю. Она кричала, когда уводили её детей.

И здесь, в пещере, я тоже кричу.

Голос разносится эхом: кровоточащий, рваный.

Открываю глаза только потому, что в моих ладонях холодные ладони Блая. Поднимаю взгляд и вижу нить света, сияющую ярче всех световых прядей, которые я когда-либо видела. Беру её в руки. Она плотная, тёплая и тяжёлая, как камень. Под поверхностью что-то гудит, как гнев, как воля, как колотящееся сердце.

Валяю светопрядь. Порезанный палец кровоточит, усиливая цвет жгучего пламени. Затем она вырывается из моей хватки, разрастаясь всё больше и больше. Мимм и Плутня прыгают вокруг неё.

— Что происходит? – спрашивает Блай.

— Не знаю, не знаю.

Свет растягивается, принимает форму головы птицемонстра. Ослепительные крылья раскрываются надо мной веером. Обителькрылы бросаются ко мне на колени.

Над нами парит чудище.

Птица с когтями и крючковатым клювом, перья острые, как ножи.

Птица с пламенем в крови и кровью в пламени.

Птица, готовая сражаться.

Нам не нужно указывать душе Ульна, что делать.

Она скользит к нему, чистый огонь, пролетая низко под потолком пещеры. Прижимается к каменным перьям, заглядывает в его немигающий глаз. Входит в него, как рука входит в воду. Душа и камень сливаются водоворотом золота и вспыхивающего неба. Глаза Ульна остаются чёрными – чёрными, как у меня, чёрными, как у Блая, – но теперь они наполнены блеском. А перья мягкие, острые только по краям.

Он живой.

Они живые.

— Он больше не Ульн, – говорю я, поворачиваясь к Блаю, у меня кружится голова от того, что я только что увидела. От того, что я только что сделала. – Их имя. Его следует поменять. Они… они Сумерки.