Книга Отвернувшиеся девочки, страница 49 – Хэйли Чьюинс

— Кем?

— Автодидактом. Тем, кто сам себя обучает.

— Но ведь ты научилась у Первой Матери?

— Читала её записи. Но практиковалась самостоятельно.

Вспоминаю владеющего, который рявкнул на меня у перьевала, когда увидел серьгу. Отвернувшиеся для пагубагонцев всё равно что крошащиеся куски умолкамня. Они то, на чём город построен. Они то, по чему город ходит.

— Но почему ты захотела освоить ремесло отвернувшейся? – Владеющие топчутся по спинам заточённых в обитель девочек больше, чем кто-либо.

— Пыталась рассказать тебе в ночь нашей встречи. Первая Матерь считала, что создать мерцание может любой, если потратит время на освоение навыка. Она не считала, что это занятие только для отвернувшихся.

Линна не видит, как я закатываю глаза.

— А я пыталась сказать тебе, – говорю я, – что ты глубоко заблуждаешься.

— Не заблуждаюсь.

Обителькрылы шевелятся у меня на коленях.

— Я отвернувшаяся, Линна. Думаю, я бы знала.

— А ты не думаешь, что в обители учат неправде?

Пытаюсь сопоставить портрет Первой Матери из шептальни с тем, как её описывает Линна, но это всё равно что вывести одну половину предложения чернилами осьминога, а другую – собственной кровью. Девятая Матерь учила нас: не кто иной, как Первая Матерь сказала, что нам следует хранить молчание – впитывать музыку других, струящуюся сквозь нас. Но тут вспоминаю книги в библиотеке обители – целые страницы, зачёркнутые до дыр.

Девятая Матерь учила меня неправильно.

Всё, чему она меня учила, было ложью.

— Хорошо, – говорю я. – Я тебе верю.

Похоже, Линна не расстроена, что я не сразу пришла к такому заключению.

— Пожалуй, в этом виноват отец, – говорит она. – Часть меня хотела быть как волшебные девочки внутри обители. Эта часть хотела быть как любая девочка, в общем-то, потому что я всегда знала, что именно ей и являюсь. Но отец сказал, что мне никогда не создать мерцания. Так что пришлось доказать, что он неправ.

Она ёрзает по полу, скрежет каблуков каменных туфель похож на звук прочищаемого горла.

— Я месяцами практиковалась. А затем, за день до фестиваля колоколов, попросила отца сыграть для меня. Отец – он почти так же хорош, как я, и никогда не говорит «нет» слушателю. В общем, пока он играл, я создала клубок мерцания размером со свой кулак. Бросила его к его ногам. – Она то ли всхлипывает, то ли усмехается.

Вспоминаю, как увидела Линну впервые. Даже тогда её ладони были окрашены мерцанием.

— Что он сказал? – спрашиваю я.

— Настаивал, что я его украла. Сказал, что я вытащила его из кармана, пока он не видел. Я продолжала спорить. Он отказался мне поверить. Я понимала, что должна что-то сделать. Не сделай я этого – оставь всё как было, – я бы утопла. Так что поговорила с матерью. Она достала свои старые платья стиральщицы. Помогла мне пришить на них колокольчики, побыла со мной, пока не начало рассветать. А затем я попрощалась. Я должна была попрощаться. – Прижимаюсь к Линне. – Ты чего? – говорит она.

— Тебе не нужно создавать мерцание, чтобы доказать, кто ты, Линна. Я вижу тебя даже в темноте.

— Дело в том, – говорит она, – что это касается не только меня. Хочу, чтобы у всех девочек была возможность создавать музыку – или мерцание, или рагу из пятнистого угря. Всё, что ни пожелают. И у мальчиков, пожалуй, тоже. Но именно поэтому мне пришлось уйти. Я бы не смогла просто быть владеющей и играть музыку до конца жизни, чтобы отец был доволен. Я должна была быть собой. До сих пор вижусь с матерью на фестивалях – но лишь минуту-другую. Очень по ней скучаю, но не хочу втягивать её в неприятности. Велела ей сказать господину Кроуифу, что она не знает, где я.