Книга Отвернувшиеся девочки, страница 28 – Хэйли Чьюинс

Что он знает: я пою.

Больше ни за что, ни за что. Ни за что не издам и ноты. Никогда. Буду скрывать свою тягу к музыке, словно обителькрыл, высиживающий яйцо.

У ног Блая стоит чаша с языкоплодами. Машинально тянусь, чтобы взять один – ненавижу языкоплоды, но сейчас умираю с голода, – когда Блай поднимает руку.

— Постой, – говорит он, и в голове звучит голос Линны: «Постой, постой, постой». Не могу представить её в обители. Мысленно рисую картину, как она танцует под звёздами. Мысленно представляю, как танцую с ней – и при этом пою. Создавая мерцание в ночном небе. Чувствуя себя, как дерево среди деревьев.

— Существует традиция, – говорит Блай.

Линна испаряется.

— Традиция?

Блай кладёт каменную флейту в открытый чехол и встаёт. Не могу оторвать глаз от инструмента. Вырезанный из умолкамня, с гравировкой в виде крыльев летающих птиц, клавиши – линия кудрявых волн. Вспоминаю каменную флейту Линны. Мне следовало её подобрать. Следовало забрать с собой. Но музыка мне не принадлежит. Никогда не принадлежала. И не будет.

Блай берёт языкоплод из чаши. Разламывает его пополам. Красный сок капает на пол, смешиваясь с пылью. Он выжимает немного на ладонь, показывая жестом, что хочет повторить то же с моей.

Протягиваю руку – ту, которая без бинта. Не хочется думать о крови, но сок стекает по линиям, образуя на ладони кривую «М», как если бы мне разрезали кожу, и я вновь оказываюсь на Зубном Ряду, и Девятая Матерь приближается с деревянными щипцами…

— Ладонь облизывают в знак капитуляции, – говорит Блай. Его слова увлекают меня обратно в комнату с лицами. – У меня не будет от тебя секретов, пока у тебя не будет секретов от меня. – Он облизывает свою ладонь и кивает, чтобы я повторила за ним.

Этого обещать не могу. Даже если он уже и так слышал, как я пою.

Но опускаю глаза и слизываю сок с кожи. Ладонь солёная на вкус.

Блай протягивает мне обе половинки языкоплода, затем садится и осторожно достаёт каменную флейту из её ложа. Начинает играть. Всегда думала, что музыка звучит как заданный миру вопрос. Но музыка Блая скорее звучит как рассказ – будто он рассказывает историю обо всём, что потерял.

Под взглядами королей и королев Пагубагона у меня пощипывает щёки.

Поворачиваюсь посмотреть на Поющую Морю снова. Шепчу ей молитву. Короткую молитву. Одно слово: «Прошу».

Грохот. Поворачиваюсь к Блаю. Он уронил каменную флейту на пол.

— Извини, – произносит он, поднимая инструмент.

— Что такое? – спрашиваю я.

— Я пообещал, что у меня от тебя не будет секретов, – говорит он. – Дельферния?

— Да?

— Хочу кое-что тебе показать.

Не могу думать об океане иначе, как о чём-то живом. Под дождём он шевелится, как спина зверя. Пляж каменистый, усеянный осколками чёрного умолкамня. Валуны, похожие на великанов с изогнутыми шеями, выстилают берег.

Когда мы ступаем на каменный склон, что-то во мне скручивается и трескается. Затянутое облаками небо словно нахмуренный лоб. Океан бурлит. Хватаюсь за воздух.

Не понимаю, как можно привыкнуть к бескрайности неба.

— Ничего, – говорит Блай, беря меня под руку как в день нашей встречи. Вчера – это было вчера.

Не могу пошевелиться. Всё, чего мне хочется, – стоять совершенно неподвижно, прямо здесь, держась за Блая, и никуда не уходить – никогда.