Книга Отвернувшиеся девочки, страница 27 – Хэйли Чьюинс

Отворачиваюсь от неё, и ветер возмущается, теребя моё платье и одеяло на плечах, выдёргивая золотые шпильки из волос. Ветер трепал мой пучок с тех пор, как я покинула обитель, и теперь полурасплетённые локоны танцуют у меня за спиной.

Бегу, стараясь не думать о том, что впервые в жизни у меня такое чувство, будто я встретила кого-то, с кем наши души совпадают как два предмета одинаковой формы. Буря в сердце сотрясает внутренности. Наверное, никогда не увижу её снова. Мне не следует. Я уже и так нарушила немало правил. Ветер шипит у лодыжек.

— Постой, – говорит Линна. – Постой.

Но я не оглядываюсь.

Утро наполняет мою спальню ослепительными взвизгами света. Разглядываю стены, надеясь увидеть что-то, чего не замечала прежде, – деталь, которая соберёт картину воедино. Но закрученные узоры лишь закручиваются сильнее, затуманивая зрение. Моргаю, пока в глазах не проясняется.

И тут слышу каменную флейту.

Иду на звук и нахожу Блая в окутанной пылью комнате.

Потолки и стены покрыты грязным по краям золотом – золотом, на котором вырезаны изображения. Сады, затопленные зазубренными волнами, книги с ключами, свисающими со страниц, девочки с пылающими лёгкими.

На украшенных резьбой золотых стенах висят прямоугольники из полированного камня с высеченными на них портретами.

Холод оплетает шею, как шарф.

Они напоминают мне портреты матерей в шептальне. Только на этих изображены мужчины и мальчики, держащие каменные флейты, и женщины, сложившие руки на коленях, платья омывают их складками белого шёлка подобно тому, как вода окружает скалы. Здесь есть даже портрет Поющей Морю. Я узнаю её – нарисованные чёрные глаза полны борьбы. Живот круглый, как полная луна. Рядом стоит Королева-дитя, её волосы украшены морецветами. Должно быть, портрет вырезали незадолго до того, как Поющая Морю спела в саду Всех безмолвий.

Поворачиваюсь к Блаю. Он сидит на потёрто-истресканном стуле, играя хаотичную, скороходную песню. Он не поднимает взгляда с тех пор, как я вошла. Такое ощущение, что музыка закрывает ему глаза своими ладонями.

Сажусь на поеденную сверкачами подушку. Пыль распускается вокруг филигранью и оседает прежде, чем Блай вскидывает глаза, встречаясь со мной взглядом.

— О, – произносит он смущённо. – Не заметил, как ты вошла. – Он опускает каменную флейту.

Прочищаю горло.

— Доброе утро, принц Арфермол.

— У меня много имён, но это самое ненавистное, – произносит Блай. – Вижу, ты нашла вещи, которые я для тебя оставил.

— Да, – говорю я, и у меня возникает чувство, будто все вырезанные на стенах лица одновременно обратили на меня свои взоры. Рубашка на мне мягче собственной оттёртой кожи. Застёгивается не спереди, а сзади, и мне потребовалась целая вечность, чтобы в неё влезть. Затем идут брюки и жакет из плотного шёлка с манжетами, которые колышутся, как гребни волн.

Непривычно носить брюки и жакет. Того непривычнее носить светлые шелка. Но ещё это удобно. Я одета как Блай – хотя на моих вещах есть завитки вышивки, а его просты, как затянутое облаками небо. Хотелось бы счесть этот жест за проявление дружелюбия, но голос Девятой Матери у меня в голове стучит, как кулак по двери, твердя, что для Блая это лишь способ напомнить мне, что я отличаюсь от тех других.