Книга Поцелуй на три счета, страница 57 – Женя Май

Сверху на стопу наступают. Кирилл рыкает сквозь зубы.

Тело соперника рушится рядом. Свисток. Судья бежит к ним, разгоняет игроков.

Буйков лежит на земле, смотрит на небо. Оно низкое, томское, серое.

Боль в ноге пульсирует так же дико, как смех Стрекозкиной в голове.

Оглушительно.

Он закрывает глаза.

Всё.

Это конец. Всему конец.

КИРИЛЛ

Пока Буйкова везут по больничному серому коридору на каталке, мать бежит рядом. Она сжимает его пальцы:

— Сынок, всё будет хорошо, - её голос дрожит.

Кирилл переводит взгляд на отца. Его строгое лицо отдаляется. Руки скрещены на груди. А глаза такие, что хочется умереть.

В операционной холодно и пахнет металлом. А, может, кровью. Кирилл считает белые плитки на потолке, пока в руку втыкают катетер. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Анестезиолог что-то говорит про дыхание, но голос уже уплывает. Наступает темнота. Его телохранительница. Или это обман. И затягивает серое томское небо.

Кирилл просыпается от боли. Нога закована в гипс – тяжёлый, чужой. Мать сидит на стуле, дремлет, уронив голову на край кровати. Бедная. И так тонкая, словно иголка от шприца. Кириллу хочется провести пальцами по её щеке, он поднимает руку. Но останавливается. Пусть спит.

На тумбочке зелёные яблоки. Откуда они здесь? Мать купила? Ну не отец же.

Она будто что-то чувствует, вскакивает. Трогает его лоб:

— Ты как? – её глаза красные, но слёз нет.

— Нормально, - вроде нужно улыбнуться, подбодрить её. Но Кирилл не может себя заставить, от того раздражается и отворачивается к окну. В стекле соседнего здания отражается солнце. Яркое, манящее. Последнее в этом дне. Оно будто смеётся над ним. Или прощается?

Заходит отец, смотрит на гипс, на сына, в окно. Но солнца там уже нет.

— Врач сказал, операция прошла хорошо, - говорит он без эмоций. – Нога будет долго восстанавливаться.

— Я знаю, - отвечает Кирилл.

Отец кивает, разворачивается, уходит. Мать провожает его взглядом, садится на кровать, берёт сына за руку.

— Он переживает, - её голос тихий как шум южного ветра. Как тогда на пляже в Сочи. Сколько ему было? Четыре? Пять? Мама купила надувной мяч, и они гоняли его по песку. Вдвоём. Столько было счастья. Никто не укорял.

— Ага, - Кирилл с ней не спорит. Он всегда соглашается. А смысл что-то говорить? Всё и так понятно.

После ухода матери Буйков смотрит в телефон. Одно сообщение от неё: «Ты живой?»

Он глушит экран.

Больше никто не пишет. Команда молчит. Даже капитан не нашёл слов. Ну а что он скажет.

Через два дня врач разрешает ехать. Скорая везёт до вокзала, помогают забраться в поезд, укладывают на нижнюю полку.

Мать всё время поправляет одеяло, подкладывает под ногу подушку. Кирилл смотрит в окно. Там бегают люди, машут руками, обнимаются. Кто-то плачет. Кто-то смеётся.

Поезд издаёт: «Ш-ш-ш», дёргается, отъезжает.

Томск остаётся позади.

Буйков закрывает глаза.

Домой зайти помогает отец. Кирилл обхватывает его огромное, как стальные доспехи, плечо и прыгает по ступеням до лифта. Тот как обычно молчит, но держит за поясницу крепко. Как пару лыж. Отец каждые выходные ходит кататься в лес. В детстве Кирилл бегал с ним. Вернее пытался догнать, но тот никогда не сбрасывал скорость. Даже не пытался. Летел, словно его нёс сам ветер. И Кирилл бросил. Всё равно до отца не добраться. Почему-то ветер помогал только одному – его отцу.