Книга Духи на двоих, страница 17 – Александра Ветрова

— Да, — сказала я. — Я бросаю тебя.

Он не спросил «зачем». Он знал.

— Из-за того парня? Из-за Павла?

— Не только.

— А из-за чего ещё?

— Ты не даёшь мне安全感. По-русски — чувства безопасности. Я не знаю, что будет завтра. Я не могу спать, когда ты уезжаешь. Я себя теряю.

— Это не моя вина, — сказал он тихо. — Это твой страх. Ты переносишь его на меня.

— Может быть. Но я не хочу так жить.

Он отпустил моё лицо. Опустил руки. Поезд дал гудок — последнее предупреждение.

— Ты вернёшься, — сказал он. — Возможно, не ко мне. Но ты вернёшься домой. А я буду ждать столько, сколько сможешь ждать ты.

— Не жди.

— Я буду.

Он поцеловал меня в лоб. Сухими губами. Как тогда, в кухне, и как потом — на крыльце, через десять лет.

Зашёл в вагон.

Я стояла с билетом, который так и не оторвала от ладони. Смотрела, как поезд уходит. Серый, длинный, увозящий моё будущее в неизвестном направлении.

Я выбрала Павла.

Я выбрала обещания, квартиру, финансовый план, стабильность и медленную смерть внутри брака, где меня не видели, не слышали, не хотели.

А Арсений ждал.

На перроне осталась только я. С билетом в Крым, который никогда не оторву от ладони.

Я встретила Павла через две недели после того, как проводила Арсения.

Две недели я не выходила из дома. Не отвечала на звонки. Ела один раз в день — то, что можно было разогреть в микроволновке. Спала по три-четыре часа, просыпаясь от того, что рука сама тянулась к телефону — проверить, не написал ли он.

Он не писал.

Я удалила его номер. Потом восстановила из истории звонков. Потом снова удалила. Потом записала на листке бумаги, который положила под подушку, как талисман.

Я была больна.

Не фигурально. Буквально. Та форма расставания, которую психологи называют «синдромом отмены» — мозг производил те же реакции, что у героинового наркомана без дозы. Тряслись руки. Потели ладони. Я ловила себя на том, что нюхаю его футболку, которую забыл постирать. Пахло деревом, табаком и чем-то ещё — неуловимым, личным, от чего хотелось выть.

В один из таких дней — на одиннадцатый, кажется — в дверь постучали.

Я не открыла. Я не открывала никому.

Но этот стук был другим. Не вежливым «тук-тук-тук» — а уверенным, властным, коротким: «Тук. Пауза. Тук-тук». Как будто человек знал, что за дверью кто-то есть, и не собирался уходить.

— Анна Владимировна, — сказал голос за дверью. — Откройте, пожалуйста. Я от Валентины Петровны.

Валентина Петровна — моя мать.

Я открыла.

На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти. Высокий, подтянутый, в пальто, которое стоило больше моей месячной стипендии. Волосы коротко стрижены, аккуратно уложены. Челюсть — квадратная, чуть тяжеловатая. Глаза — серые, внимательные, изучающие.

В руках — коробка с едой. Дорогой ресторан — я узнала логотип по золотому тиснению.

— Ваша мать волнуется, — сказал он. — Вы не берёте трубку. Она попросила меня заехать и проверить, живы ли вы.

— Вы кто?

— Павел. — Он протянул руку. Я пожала — вяло, без интереса. — Павел Сергеевич. Я коллега вашей мамы по банку.

— Она не работает в банке.

— Она консультант. Юридический отдел. Мы сидим в одном кабинете.

Я отступила на шаг. Он вошёл — не спросив разрешения, но как-то естественно, будто был здесь уже сто раз.