Книга Шантаж и другие соблазны, страница 9 – Кири Т.

Высокий. Широкоплечий. Пышная копна белых волос, почти светящихся в темноте.

И глаза. Зелёные и проницательные, устремлённые прямо на меня.

Сердце колотится о рёбра.

Нет. Нет, нет, нет.

Он не проходит мимо. Не бросает мимолетный взгляд. Он наблюдает. Сосредоточенно. Нацеленно.

Он видел.

Сколько он видел?

Каждую каплю крови, каждый крик, каждое содрогание?

Мир переворачивается. На безумную секунду кажется, что меня сейчас вырвет. Весь мой ритуал, тщательно выверенное совершенство — разрушено одним чужим взглядом.

Я моргаю, а он всё ещё там. Не двигается. Просто смотрит на меня, как на представление.

— Блять, — шепчу я.

Наши взгляды сцепляются. Мой пульс учащается, становится неровным. Он знает. И я знаю, что он знает.

Труп лежит на столе, голова его опущена, словно в молитве. Воздух густо пропитан запахом крови.

А я не могу оторвать взгляд от незнакомца, который только что видел, как я убила человека.

Сейнт Шейд

Когда висишь на высоте сорока футов на лоскутке ткани толщиной с обычный шнурок, публика приходит в восторг куда сильнее, чем ты сам.

Зрители видят опасность. Мистику. Сейнт Шейда, недосягаемого бога акробатики и магии Вегаса, дьявола с чёрным венцом.

А я? Я чувствую, как яйца пытаются втянуться обратно в тело, пока я раскачиваюсь вниз головой и отпускаю одну руку.

Зал замирает. Грохочет музыка. Прожектор следует за мной с хирургической точностью, превращая меня в нечто потустороннее.

Под маской я ухмыляюсь. Они не видят, чёрная маска скрывает мою челюсть, но они чувствуют мою ухмылку. Это видно по тому, как я контролирую свое тело, как изгибаюсь, будто каждое мое движение — продуманная прелюдия. Маска делает всё сексуальнее, ведь половину работы выполняет воображение зрителя.

И, чёрт возьми, у них то ещё воображение.

Лента больно впивается в ладонь, когда я стремительно падаю вниз, ловя себя в сантиметре от пола. По краям сцены вспыхивает огонь — голубое пламя, горячее и резкое. Зрители в первом ряду кричат, как будто видят, как я горю.

Они поглощают это зрелище, словно голодные звери.

Я шагаю по сцене, по ходу активируя пиротехнику. Добираюсь до чёрных шёлковых лент в углу и снова начинаю подъём. Каждая мышца горит, плечи вопят от напряжения, пресс напряжён до предела. Наверху я проворачиваюсь и позволяю ткани оплести меня, словно питону. А затем опускаюсь.

Полсекунды я невесом. Вращаюсь в пустоте. Ничего, кроме гравитации и слепой веры в собственный мазохизм.

Потом шёлк ловит меня, резко останавливая, и зал сходит с ума.

Вокруг вспыхивают карты, вырванные из колоды, закреплённой на запястье. Движением свободной руки я запускаю их в вихрь, они загораются прямо в воздухе. Ловкость рук? Конечно. Но при должной сноровке, обилии пота и правильном освещении это выглядит так, будто я вызываю пламя из собственных вен.

Последняя карта — туз треф — выскальзывает из воздушного потока и я аккуратно ловлю её зубами. Переворачиваюсь вниз, чётко падаю и приземляюсь в центре, одно моё колено на полу, кулак упирается в сцену, удар отдаётся в половицах. Прямо как супергерой.

Музыка обрывается.

На секунду наступает захватывающая дух тишина.

А затем зал взрывается.

Все встают на ноги, хлопают, кричат, вопят так, словно только что получили благословение чего-то нечестивого. Женщина во втором ряду плачет. Парень на балконе демонстрирует мне свою грудь — такого я сегодня не ожидал, но что поделать, это же Вегас.