Книга Шантаж и другие соблазны, страница 8 – Кири Т.

— Знаешь, сколько жалоб на тебя я прочла? — мой голос низкий, режущий, как битое стекло. — Двадцать две. Все проигнорированы. Каждая. И последняя. Не сомневаюсь, есть и другие, просто они не осмелились заговорить.

Он всхлипывает, пытается мотнуть головой:

— Это… это бред…

Я с грохотом опускаю кулак на стол так, что он вздрагивает. От резкого движения из его горла вырывается новый вопль.

— Ты загонял в угол стажёрок. Своего бухгалтера. Трёх помощниц адвоката. Ты лапал женщин в комнате отдыха. Загибал их в кладовке. А потом говорил, что им никто не поверит, верно?

Его рот открывается и закрывается, словно у рыбы. Кровь растекается по столу, пропитывает дуб, скапливаясь под его ладонями.

Отвращение внутри меня разгорается жарче. В его отражении я вижу лица всех тех женщин — тех, кто писал жалобы, кто рыдал в пустоту, кому говорили, что их боль «недостаточно весома».

— Самое печальное, что им действительно никто не поверил, — шепчу я. — Но я верю. И, в отличие от системы, я не сметаю это под ковёр.

Вытаскиваю из-под стола чёрный мешок и резким движением разворачиваю его.

Его глаза расширяются:

— Постой… постой, я прекращу… клянусь…

— О, Трэвис, для пустых обещаний уже слишком поздно.

Я поднимаюсь на ноги и обхожу стол, вставая за его спиной, а он всё ещё яростно бьётся, пытаясь вырваться. Мои кинжалы врезаются глубже в плоть, рассекают кости, выпускают потоки крови.

— Знаешь, умереть на Хэллоуин — это даже стильно, тебе не кажется? Очень вписывается в атмосферу.

Рывком натягиваю мешок ему на голову и туго затягиваю. Он тут же судорожно втягивает воздух, чтобы закричать, но вместо кислорода получает лишь пластик, плотно прилипающий к лицу. Его приглушённые вопли заполняют комнату. Он дёргается, разрывая руки в попытках освободиться, сотрясает массивный дубовый стол. Но мои кинжалы держат его намертво.

Я оттягиваю мешок назад, чувствуя, как он липнет к его лицу, пока тот хватается за последние глотки воздуха. Он бьётся, судорожно вздрагивает. Звуки резкие, жуткие. Но постепенно они слабеют. Его рывки теряют силу. Он замедляется. На шесть секунд находит второе дыхание и снова затихает.

А потом тишина.

Я держу мешок затянутым ещё шестьдесят секунд, просто чтобы убедиться, и наконец отпускаю.

Тело падает вперёд, руки всё ещё пригвождены к столу, словно у жуткой куклы, склонившей голову.

Я выдыхаю, моя грудь быстро вздымается. Адреналин бушует в венах и это лучшее ощущение из всех возможных. Отвращение внутри утихает, сменяясь чем-то острым. Удовлетворением.

— Правосудие свершилось, — шепчу я, выдергивая кинжалы. Кровь впитывается в дуб, растекается по поверхности, словно тёмное зеркало.

Вытираю лезвия о его рубашку, затем снимаю мешок. Его лицо обмякло, рот всё ещё искажён ужасом. Такое лицо женщины видят в кошмарах. Такое лицо остаётся в отчётах отдела кадров, которые никуда не ведут.

Этот вид должен вызывать тошноту. Но вместо этого я чувствую… облегчение. Как будто выдохнула то, что держала внутри слишком долго.

Разворачиваюсь к шкафу, где лежат принадлежности для уборки, чтобы уничтожить следы, и вдруг что-то колет в затылке.

Это древнее, звериное чутье.

Я замираю. Медленно поворачиваю голову к окну.

Уличный фонарь за окном отбрасывает тонкую золотую полоску света через узкое отверстие в двери, ведущей в подсобное помещение, напротив входной двери. А это стеклянная дверь. И в этом луче света — совершенно неподвижно — стоит мужчина.