Книга Спасая Винсента, страница 94 – Джоан Фернандес

Йо взглянула на Воллара, стоявшего за плечом Рольфа, безмолвно умоляя его вмешаться, но тот сжал губы в тонкую упрямую линию.

Она решилась на последнюю попытку.

— Но, месье…

— Никаких «но»! Вам больше никогда не бывать в Париже!

Слова эти прозвучали как набат.

Больше никогда не бывать в Париже. Эта жестокая фраза не смолкала в ее голове.

Больше никогда не бывать в Париже. Эти слова, кружась в сознании, помешали ей попрощаться с Дрисом на Северном вокзале. Больше никогда не бывать в Париже. Они вновь и вновь терзали ее во время долгой поездки через всю Францию в Амстердам и позже, когда она пересела на местный поезд до Бюссюма. Больше никогда не бывать в Париже. Слова преследовали ее, когда она в час ночи толкала дверь «Виллы Хельма». Всего несколько часов назад она покидала дом, полная возвышенных надежд. И вот все рухнуло в один миг – из-за одной неудачной встречи.

Йо на цыпочках прошла по коридору в свою спальню. Прикоснувшись к малышу Винсенту, она ощутила ритм его ровного дыхания, и слезы навернулись ей на глаза. Она его подвела.

Скрывшись в гардеробной нише, Йо сбросила пыльную дорожную одежду и накинула ночную рубашку на ноющие плечи. Она налила в умывальный таз еле теплой воды из кувшина, оставленного Мартой, и плеснула себе в лицо.

Больше никогда не бывать в Париже.

Отныне въезд в Париж был ей заказан, иначе под угрозой окажется карьера Дриса. Вся ее работа пошла прахом. Обесцененное наследство малыша Винсента так и будет пылиться на чердаке. Безграничное доверие, которое к ней питал Тео, оказалось предано. Она не допускала и мысли о том, чтобы навредить Дрису. Так было с самого детства – и так будет всегда. Она должна была защитить брата.

Стоя перед зеркалом, Йо вынула шпильки из растрепавшейся прически. Длинные пряди рассыпались по плечам. Она вгляделась в смутное отражение своего лица. Тусклый свет сглаживал усталые морщинки вокруг глаз, и облик тридцатичетырехлетней женщины казался почти девичьим.

Когда Тео был жив, она была такой беззаботной. В безопасности, под его крылом, она могла витать в облаках и относиться к искусству как к игре. Под защитой мужа она могла позволить себе быть искренней и щедро делиться идеями. Она могла доверять порывам воображения. Ей не приходилось перепроверять каждую мысль. Тео делал все это за нее.

Йо смотрела на свое отражение. Из зеркала на нее взирала совсем другая женщина – от наивной юной жены не осталось и следа. Больше не было никого, кто мог бы ее спасти.

Она не знала как, но ей предстояло продолжать путь.

В одиночестве.

Работа над трудным материалом идет мне на пользу… я выхожу ночью писать звезды – я все чаще мечтаю написать группу друзей на фоне такого пейзажа… Как хотелось бы мне, чтобы нашлось нечто такое, что успокоило и утешило бы нас, что помогло бы нам не чувствовать себя виновными и несчастными и идти по жизни, не страдая от одиночества, не сбиваясь с пути, ничего не боясь и не рассчитывая лихорадочно каждый свой шаг, которым мы, сами того не желая, можем причинить зло нашим ближним!^[32]

ВИНСЕНТ ВАН ГОГ,

29 сентября 1888 года

Йо оставалась верна своему слову и держалась подальше от Парижа. Никаких телеграмм с указаниями о ценах. Никаких инструкций по отбору картин. Но в последующие месяцы, когда Жорж Вери вновь и вновь отказывал Дрису в повышении по службе, а брат гневно упрекал ее во вмешательстве в дела дилеров, она задавалась вопросом, имеет ли ее молчание хоть какое-то значение. Она стала почти невидимкой. В редких случаях по почте приходил небольшой чек на комиссионные без сопроводительного письма. Даже ее телеграммы Воллару с подтверждением получения запрошенной картины улетали в бездну безмолвия, оставшись без ответа. Она стала никем. В ней не нуждались. Она была просто одной из сотен голландских поставщиков, борющихся за место на улице Лаффит.