Книга Возлюбленная Верховного Бестиара, страница 98 – Марина Эльденберт

Отец умолял тогда:

— Анечка, Богдану я доверяю, как себе. Не стал бы он делать предложение, если бы ты была ему безразлична. Он тебя защитит, убережет от всех бед, с ним ты как за каменной стеной будешь.

Защитил.

Уберег.

И дело было не в Богдане, ни в его Алине, самое сильное разочарование Анна испытывала по отношению к себе. Ведь сердце всегда чувствует, как его ни обманывай. Как ни прикрывайся чувством долга, спокойствием близких.

Но как тогда было отказать отцу? Зная, что он уйдет, беспокоясь за нее, за ее жизнь. За то, что придется ей работать гувернанткой, чтобы себя прокормить, за то, что станет объектом злословия и нападок, что никогда не сможет найти достойную партию.

Для него это было важно. Да и для нее, пожалуй, тогда тоже.

Вот только сейчас Анна понимала, что нет ничего важнее, чем свобода. Возможность выбирать и решать самой. Быть нужной. Истинно любимой.

С истинно любимой никогда не поступят так, как Богдан поступил с ней. Или поступят? Ведь Алину тогда он оставил… Зачем же оставил, если любил?

Все эти мысли не давали покоя, крутились, снова и снова, в сотый раз по одному и тому же кругу. Анна не находила себе места, в том числе и когда думала о сыновьях. Что с того, что она просто была в их жизни? Они-то для нее никогда не были «просто».

В ее мечтах они с Мироном, Матвеем и Богданом когда-то были настоящей семьей. В ее мечтах они выезжали на пикники, ездили к морю… и они выезжали, ездили, но без Богдана. От всех этих воспоминаний рвалось сердце, равно как и от тех, когда она отдавалась мужчине, который сходил по ней с ума.

В такие моменты келья, где ей приходилось ждать пострига, становилась тесной, удушающей. И Анна выходила в сад: небольшой монастырский садик, за которым ухаживали монахини, тоже казался ей слишком крохотным. Но над ним хотя бы было бескрайнее синее небо, свободное, как никто другой, и она могла часами в молчании сидеть на скамейке. Глотая непролитые слезы и надеясь, что после пострига боль и тоска отпустят.

Только на это сейчас и оставалось надеяться.

— Доброго дня, Анна, – спокойный, глубокий голос прозвучал совсем рядом.

Мать настоятельница: невысокая женщина, опустилась рядом с ней на скамью. При всей ее внутренней хрупкости от нее веяло уверенностью, силой, спокойствием. Всем тем, чего сейчас так не хватало Анне.

— Доброго дня, матушка, – произнесла она. – Я что-то сделала не так?

По приезду у них состоялся всего один разговор, а следующий должен был случиться уже на постриге, через неделю.

— Пока нет, – ответила та. – Но собираешься.

Анна удивленно взглянула на нее, но та продолжала смотреть прямо перед собой, на вишневые деревья.

— Постриг – дело простое, – продолжила она. – Все самое сложное начинается следом за ним. Каждая из нас здесь, чтобы нести свет, покой и любовь в сердца и души, что не способны его обрести самостоятельно. Но даже когда поблизости никому не нужна помощь, внутри нас царят покой и умиротворение. Ими мы наполняем себя. Ими мы наполняем все, что нас окружает, так создаются святые места. Монастырь – это не просто название.

— Да, – мгновенно отозвалась Анна. – Да-да, разумеется, я понимаю. Я здесь как раз за этим.

— Ты здесь затем, чтобы получить спасение, а не дарить его. – Женщина повернулась к ней, и в глубине ее мудрых, серых глаз, светилось что-то, от чего у Анны защемило сердце и защипало глаза. Слезы, до этого сидевшие глубоко, подступили к горлу, ком в груди задрожал, готовый вот-вот надорваться. – Это разные вещи, но дело не только в этом. Многие из сестер приходят сюда так же, как ты, но обретают покой. Становятся одними из нас, ты же продолжаешь метаться. Я наблюдаю за тобой все это время, и это значит только одно: ты не принимаешь святое место. Не помогает тебе, а значит, ты пока не готова. А не готова, потому что там, в миру, у тебя остались незавершенные дела, от которых ты пытаешься убежать и скрыться. Вот только от себя ты нигде не скроешься. Даже здесь.