Книга Опальная жена. Хозяйка Северных земель, страница 22 – Ирина Манаева

Эрвейн убирает нож, проводит ладонью по снежной стене, проверяя плотность, и только после этого поворачивается ко мне.

— Спи, — говорит глухо. — Канал снова живой.

— Мейя, так меня зовут.

На это он ничего не замечает, а лишь дожидается, когда я вернусь обратно, а потом ложится рядом на своё место.

Опасность была, но исходила она не от Эрвейна, а от дома.

Утро приходит без солнца серым ровным светом, будто небо просто стало чуть прозрачнее. Дом больше не стонет: тёплый воздух уходит свободно, и внутри дышится легко.

Рох выглядит лучше. Цвет возвращается к лицу, губы больше не синие. Он садится сам, опираясь на локоть, и, когда я протягиваю ему хлеб и мясо, ест жадно и с удовольствием. Даже улыбается криво, как умеют только те, кто вчера был на краю.

— Значит, живём, — хрипло говорит он.

Мы выдвигаемся рано. Ветер стих, но холод стал злее — сухим, цепким. Снег под ногами плотный, наст держит, и идти легче, чем вчера. Эрвейн впереди, как всегда, будто чувствует путь телом, а не глазами. Я позади, за вчера научилась немного ездить на лыжах.

Через пару часов рельеф меняется. Белизна становится обманчивой: под ровной поверхностью появляются тени, линии, извилины. Я знаю, что здесь бывают разломы, но усталость притупляет внимание. Думаю о том, сколько осталось пути, о том, что хочется отдохнуть, и делаю шаг не туда.

Снег под ногой исчезает.

Всё происходит мгновенно и бесконечно долго одновременно. Наст ломается с сухим хрустом, тело проваливается вниз, в ледяную пустоту. Хрип вырывается из груди, пальцы судорожно хватают воздух. Я даже не успеваю закричать.

Рывок. Резкая боль в плече, будто сустав выдрали из тела, и удар — не вниз, а вбок. Меня разворачивает, прижимает к чужой груди. Его рука впивается в ворот шубы, в ткань, в меня саму.

— Не двигайся, — коротко, сквозь зубы.

Эрвейн.

Я вижу разлом теперь: узкую тёмную ращелину, как раскрытую голодную пасть монстра. Внизу только синеватый мрак. Ещё шаг — и меня бы не стало.

Эрвейн стоит на краю, упершись ногами в снег, тело напряжено до предела. Он держит меня одной рукой, а потом отталкивает подальше.

— Смотри под ноги, лекарка, — бросает сухо.

— Спасибо, — бурчу, пытаясь скрыть страх.

Колени подгибаются, и я сажусь прямо в снег, не в силах удержаться. Сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет. Эрвейн смотрит сверху вниз, хмуро, будто сердится не на меня даже, а на саму ситуацию.

Он снова уходит вперёд, будто ничего не произошло. А я остаюсь сидеть ещё секунду, глядя на разлом, пока меня подбадривает Валар, и понимаю: второй раз за двое суток Эрвейн спас мне жизнь. И оба раза молча, без просьб и обещаний.

На Севере, кажется, так и выживают.

Ледяной Креп мы видим издалека сначала как тень на горизонте, затем как силуэт, вырастающий из камня и льда. Он не возвышается вызывающе, не тянется к небу, как столичные замки, а сидит в земле, будто врос в неё тяжёлыми, приземистыми ногами. Стены, некогда тёмные, поставленные из черноголовника, теперь почти повсеместно покрыты наледью и снегом, иней серебрит башни, короткие и толстые, словно кулаки, выставленные навстречу ветру. Их тут около десяти на вскидку, сейчас рассмотреть не удастся наверняка. Но те, что на южной части, — подсвечены огненными шарами, как маяки, дабы Креп был виден издалека.