Книга Дочь его врага, страница 23 – Виктория Богачева

Не складывалось.

Но если он ничего не делал, тогда зачем бежать? И что было первым: мнимая кража? Или побег, а потом мнимая кража?

Я вытащила из стойки ещё несколько газет, более ранних. В позапрошлом выпуске «Вестника» нашлась короткая заметка: пропажа обнаружена утром пятнадцатого, хранилище не повреждено, следов взлома нет. Это означало, что тот, кто забрал артефакт, имел ключ. Или знал, как войти без него.

В другой газете — «Столичном обозревателе» — писали жёстче. Там отца уже называли не «бывшим советником», а «предателем», и рассуждали о том, кому он мог передать или продать артефакт. Назывались иностранные державы.

Это было настолько нелепо, что я едва не фыркнула. Отец не продал бы пуговицу, если считал, что она принадлежит не ему.

Но кто-то очень хотел, чтобы в это поверили.

Я аккуратно вернула газеты на стойку и вышла из библиотеки.

В голове крутились вопросы, один цеплялся за другой. Получалось, сперва исчез артефакт. И отец знал, что его обвинят. Или догадывался. Иначе зачем бежать в ночи?

Значит, знал заранее. Значит, либо он действительно забрал артефакт, либо знал, что это сделает кто-то другой, и понимал, что обвинят его.

В первое я не верила! Единственным верным являлся второй вариант. Отца подставили. Или он сам вызвался, чтобы кого-то защитить… но я была его единственной дочерью, мы жили вдвоём после смерти мамы вот уже почти семь лет. Я даже не слышала ни об одной его женщине... Вероятно, они были, но ни с кем он не пытался меня познакомить, никого не приводил к нам домой!

Я думала, но не могла даже примерно назвать человека, ради которого отец пошёл бы на такой риск, взял вину на себя и отослал бы меня к Эшворту.

Ведь он не мог не знать, каково мне будет здесь...

И это был далеко не единственный вопрос. То, что отец отправил меня к ректору, потому что тот был связан долгом жизни, я понимала. Эшворт не мог отказать.

Но откуда взялся этот долг? Что между ними произошло?

Эшворт люто ненавидел отца. Это было заметно по тому, как он говорил о нём: коротко и жёстко, словно откусывал. И отец, судя по всему, платил тем же.

Десять лет при дворе. Долг жизни. Вражда. И артефакт, без которого рушилось многое в империи.

Голова кружилась от вопросов.

Из библиотеки я вышла с гудящей головой и направилась обратно в преподавательское крыло. В коридорах стало оживлённее — видимо, закончилась первая пара, и курсанты перемещались между аудиториями. На меня поглядывали, но уже не так откровенно, как за завтраком. Хотелось надеяться, что понемногу привыкали.

Я свернула к лестнице и почти дошла до преподавательского крыла, когда услышала голоса. Не сразу я поняла, что зацепило меня, и почему я резко остановилась, словно налетела на стену. Но спустя ещё пару реплик, я осознала, что узнала голоса.

Все три: первый — громкий и насмешливый — принадлежал одному из адъютантов, с которыми я имела несчастье вместе завтракать. Как и второй голос, а вот обладателем третьего был молодой курсант, которого вчера при мне жестоко отчитал Освальд.

Бесшумно подкравшись, как и ожидала, за поворотом в тупике у запертой двери я увидела адъютантов. Первый стоял, привалившись плечом к стене и перегородив проход. Второй, который грубо хмыкал мне в лицо во время завтрака, держал за ворот кителя невысокого худого курсанта и лениво встряхивал его, как тряпичную куклу.