Книга Мой (не)выносимый архитектор, страница 5 – Ли Мурр

— Майя, стой. Прости. Я правда... перегнул.

Она посмотрела на его руку на своем локте. Потом на его лицо. В ее взгляде было столько брезгливой усталости, что Глеб сам разжал пальцы.

— Не трогай меня, — тихо сказала она.

И ушла, оставив его одного на продуваемой ветром террасе.

Глеб смотрел на свои пальцы, которые всё ещё помнили холод ее кожи. В груди разливалась тяжелая, глухая злость. Но уже не на нее. На себя. Потому что впервые в жизни он понял: он только что своими руками сломал то единственное, что по-настоящему цепляло его в этой гребаной рутине.

Глава 4

Первые два дня Глеб был уверен, что это просто женская обида. Что ей нужно остыть, подуться, а потом они вернутся к привычным пикировкам. Он привык, что мир всегда прогибается под него, и Майя, по его логике, тоже должна была оттаять.

Но наступила среда. Потом пятница. Потом следующая неделя.И Глеб начал задыхаться.

Майя не дулась. Она просто выключила его из своей кровеносной системы.

Если раньше между ними искрило, то теперь между ними стояла глухая, непробиваемая стена из стекла. Она общалась с ним ровно так, как обещала: сухо, по делу, без единой лишней эмоции.

«Глеб, высылаю смету по дренажу. Жду апрув». Никакого сарказма. Никакого «твоего бетонного склепа».

На планерках она садилась на максимально удаленный от него конец стола. Когда он говорил, она смотрела в свой планшет. Когда говорила она, её голос был идеально ровным, а взгляд скользил по нему, как по пустому месту — так смотрят на мебель или на кулер с водой.

Сначала Глеба это злило. Он пытался ее зацепить. Бросал едкие комментарии в ее адрес при всех, надеясь высечь хотя бы искру той ярости, которую видел на террасе. Но Майя лишь вежливо кивала: «Я учту это замечание, спасибо», и продолжала презентацию.

Ее равнодушие оказалось страшнее любой истерики. Оно лишало его кислорода.

Глеб вдруг с кристальной, пугающей ясностью понял одну вещь: её сарказм, её дерзость, её злость — всё это было формой близости. Пока она с ним спорила, он был ей небезразличен. А теперь он стал никем.

Эта мысль начала разъедать его изнутри, как кислота.

Его стеклянный кабинет, который всегда казался ему троном, превратился в наблюдательный пункт, из которого он, как одержимый, следил за ней. Он ненавидел себя за это, но не мог остановиться.

Он начал замечать детали, которые раньше просто игнорировал, потому что был слишком занят своим эго.Он видел, как она пьет свой утренний капучино — обхватывая чашку обеими руками, чуть жмурясь от первого глотка.Он видел, как тонко просвечивает кожа на ее шее, когда она собирает свои тяжелые волосы в этот дурацкий небрежный узел.Он видел, как она смеется над шутками инженера Сашки — искренне, запрокидывая голову.

"Почему она смеется с ним, а не со мной?"

Эта ревность была новой, темной, тягучей. Она сворачивалась в животе тугим узлом. Глеб ловил себя на том, что сверлит взглядом спину Сашки, желая прожечь в ней дыру, просто потому что тот посмел подойти к ее столу слишком близко.

К концу третьей недели этого тотального бойкота Глеб начал терять сон. Он смотрел в потолок своей пустой идеальной квартиры и вспоминал, как ее пальцы дрожали на террасе. Вспоминал ее запах.

Он злился. Бешено, до скрипа зубов злился на себя. Он — Глеб, лучший архитектор города, человек, который контролирует всё в своей жизни, — сходит с ума по девчонке, которая рисует кустики и смотрит на него сквозь стекло.