Книга Аромат апельсинов, страница 70 – Кэти Джордж

Потом, к тому времени, когда они выходят на Бетнол-Грин-роуд, занимается рассвет – словно кот выгибает спину. Газовые фонари на улицах к этому часу почти все погасили, и немногочисленные телеги медленно тянутся в сторону рынков. Трактиры уже открыты, город просыпается. Начинают попадаться группы фабричных рабочих, а вскоре улицу заполняют мужчины и женщины с рыбными корзинами на головах, ослики, запряженные в повозки с овощами, телеги с мясными тушами, молочницы с ведрами – обычная утренняя суета.

Вскоре они приближаются к центру города с его шумом и многолюдьем, потом сворачивают с Сан-стрит на Краун-стрит, переходят через Финсбери-сквер и дальше по Чизвелл-стрит идут через Барбикан и по Лонг-лейн, потом к Смитфилду с его толчеей и острыми запахами. Где по щиколотку грязь и отбросы, от нестерпимо воняющего скота поднимается густой пар, где загоны полны кричащих и блеющих овец, а к столбам возле сточных канав привязаны коровы и быки в три или четыре ряда… три или четыре… три или…

Глаза закрываются, и я наконец засыпаю.

Когда я, вздрогнув, просыпаюсь, уже миновал полдень. Я это знаю, потому что разбудил меня звон колоколов Святого Павла. Его донес до меня ветер.

* * *

Пол, выложенный черной и белой плиткой, кажется бесконечным и чарующим, по нему хочется идти и идти вперед, но я проскальзываю к скамье в дальней части собора и сижу тихо.

Собор Святого Павла очень богато украшен, и я безумно боюсь пройти вглубь него. По собору блуждают лишь мои глаза, всегда обращенные вверх, к небу. Мраморные стены возвышаются над моей головой, и от взгляда на них голова кружится так, будто вот-вот свалится с плеч и укатится между скамьями.

Фейги рассказывал мне, что купол собора – один из самых больших и высоких в мире. Мне бы очень хотелось стоять под ним, купаясь в священном свете, струящемся вниз, но едва ли мне доведется оказаться так близко к алтарю. Я здесь всего во второй раз. Понадобились годы, чтобы набраться храбрости. Поэтому я остаюсь на месте, словно приросла к деревянной скамье.

Через некоторое время, когда я уже успела поразмышлять о самых разных вещах: о Билле и мальчике, идущих в Чертси, об их утомительной прогулке по грязным улицам и о том, выполнит ли Оливер то, что ему скажут, потому что от этого зависит его жизнь, мне вдруг приходят в голову события вчерашнего вечера, когда вернулась домой после вылазки в Мейфэр. Щеки заливаются румянцем от волнения, а на лице расцветает улыбка при мысли о подробностях моей выходки с возвращением бамбино.

— Боже милостивый, прошу тебя, прости Билла, мистера Сайкса, ибо не ведает он, что творит. Прости его пожалуйста, Господи, – шепчу я.

Я невольно касаюсь шеи. Она все еще болит. На ней все еще красуется багровый синяк, который я показывала Оливеру. Этот синяк оставил сапог Билла.

— Ты где была, потаскуха? – зарычал он, когда я вошла. – Я знаю, что ты была с кем-то, потому что у тебя опять дурацкая улыбка во всю рожу. Говори, или будет хуже!

— Билл, – прохрипела я. – Я не могу тебе сказать.

Ну, я и в самом деле не могла.

— Думаешь, мне не плевать? – рявкнул он, повалив меня на пол и поставив ногу мне на горло.

Он неловко подпрыгнул на другой ноге, чтобы пододвинуться поближе и заглянуть мне в лицо, при этом нажав на горло еще сильнее. Наверное, я побагровела. Помню, что вцепилась рукой в его сапог. Как хватала ртом воздух, пытаясь отдышаться, когда он ослабил давление.