Книга Запретная. Исцеление, страница 101 – Кэти Андрес

Я чуть отстраняю её от себя, беру её заплаканное, искаженное болью лицо в свои ладони. Мои собственные пальцы дрожат. Смотрю прямо в её серые, затопленные слезами глаза.

— Кир, прости меня. Пожалуйста, прости. Я сказал это не потому, что ты чужая. Я сказал это, потому что я трус.

Она замирает, судорожно всхлипывая, и непонимающе смотрит на меня.

— Я трус, Кира, — повторяю, и мне плевать, как это звучит. Мне плевать на мою гордость. Сейчас всё это не имеет значения. — Я запирал эту гребаную дверь не потому, что мне кто-то нужен на стороне. Я запирал её, потому что боялся сорваться. Боялся, что если я хоть раз прикоснусь к тебе, если впущу тебя в свою кровать, в свою жизнь окончательно, а ты потом уйдешь… я этого не переживу.

Делаю глубокий, рваный вдох.

— Я видел, как ты возишься с Витой. Я смотрел на вас и понимал, что если я привыкну к этому, если я позволю себе поверить, что мы семья, а потом эта иллюзия рухнет… я сдохну, Кир. В этот раз я просто сдохну. Я пытался держать дистанцию, чтобы защитить себя и дочь. Я думал, ты поиграешь в маму и упорхнешь обратно в свой глянец. Но… когда ты сказала про шлюх, которые могут подойти к моей дочери… меня просто перемкнуло от ревности и страха. Я ударил в самое больное место, чтобы защититься. Я идиот.

Кира смотрит на меня. Её губы всё еще дрожат, но в глазах начинает появляться что-то новое. Осознание.

— Ты правда думал, что я смогу её бросить? — шепчет она, и в её голосе столько искренней, неподдельной боли за нас обоих. — После всех этих ночей? После того, как она засыпала у меня на груди? Ты думал, я смогу уйти от вас?

— Я больше ни о чем не думаю.

Не могу терпеть. Не могу соблюдать эти идиотские правила, которые сам же и придумал. Не могу держать дистанцию.

Я наклоняюсь и накрываю её губы своими.

В этом поцелуе — вся моя мольба о прощении. Вся моя капитуляция.

Я целую её так бережно, так отчаянно и нежно, словно она — единственное божество, в которое я верю. Мои губы слизывают её слезы, я сминаю её рот, выпивая каждый её всхлип, каждый вздох.

И она отвечает.

Её руки, те самые руки, которые минуту назад отталкивали меня, вдруг крепко обвиваются вокруг моей шеи. Она прижимается ко мне всем телом, открывая губы навстречу моему языку, отвечая с такой же сумасшедшей, изголодавшейся жаждой. Вкус её слез, смешанный со сладким, родным вкусом её губ, бьет по мозгам мощнее любого наркотика.

Плотина, которую я строил эти долгие месяцы, рушится с оглушительным грохотом.

Я отрываю её от пола. Кира инстинктивно обхватывает мою талию ногами, вжимаясь в меня так плотно, что между нами не остается ни миллиметра свободного пространства.

Я несу её по коридору, не разрывая поцелуя. Мои руки судорожно блуждают по её спине, подбираясь под короткую футболку, обжигая горячую, гладкую кожу. Она стонет мне в рот, её пальцы впиваются в мои плечи.

Я ногой распахиваю дверь своей спальни.

Мы падаем на широкую кровать. Я нависаю над ней, опираясь на локти, тяжело дыша.

В тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь неплотно задернутые шторы, я вижу её лицо. Заплаканное, раскрасневшееся, с припухшими, зацелованными губами. Её серые глаза смотрят на меня с такой бесконечной, обезоруживающей преданностью, что у меня сжимается горло.