Книга В горе и в радости, страница 90 – Юлия Резник

Юля выходит из церковной лавки, расположенной сбоку от основного зала. Улыбается мне, кивает Нине, заглядывает в коляску.

— Ну, здравствуй, герой дня, — шепчет она Мишке.

— Я тоже героиня, теть Юль.

— Ну, еще бы! — активно соглашается та. Я улыбаюсь. И мы сами, и наши близкие, следуя нашей просьбе, делают все, чтобы Нина чувствовала себя не менее важной и нужной, чем до появления братика.

Бросаю машинальный взгляд на часы. Пора начинать. А Левана нет. Сердце неприятно ёкает, но я одёргиваю себя — ничего страшного. Он приедет. Не может не приехать.

Проходит минута. Потом ещё одна. Юлька неодобрительно фыркает. И я сдаюсь — достаю телефон, чтобы написать ему сообщение, когда дверь распахивается, и внутрь буквально влетает Кахиани. Без пиджака, слегка взъерошенный и вовсе не слегка злой.

— Прости, — выдыхает он, касаясь своим лбом моего. — Просто адовая неделя.

— Я знаю. Ну… Хоть все? — уточняю я, пытливо вглядываясь в глаза мужа. Прошел год, и только теперь они с отцом, наконец, получили все нужные им данные и накрыли ту самую банду.

— Все, Жень. Мы это сделали.

— Я в тебе не сомневалась. Одного не пойму — почему ты один? Где папа?

— Его на ковер вызвали. Но ты не переживай, он примчит, как только освободится.

Тут в зал заходит батюшка, и мы замолкаем. Первым делом он консультирует нас, что надо делать и как. И почти сразу же переходит к обряду. У него красивый глубокий баритон. Слова текут медленно, заполняя пространство. Мишаню на руках держит крестная, но я стою рядом и чувствую его тёплое, доверчивое дыхание, Ниночка тоже здесь, и внутри меня расползается тихое счастье. Момент до слез… Я смотрю на Левана. Он сосредоточен и серьёзен, как никогда.

Когда батюшка берет Мишку на руки и заносит в алтарь, я не могу сдержать слез.

— А меня тоже будут так заносить? — шепчет Нина.

— Нет, девочкам нельзя.

— Почему? — хмурится дочь.

— Таковы правила обряда, — бормочу я, ибо реально не знаю, как объяснить дочери это ущемляющее весь женский род в правах обстоятельство.

— Странные какие-то обряды, — резюмирует Нина. Я часто киваю, дескать, ага.

— Хочешь слиться? — посмеивается Леван. Пихаю его в бок и тут замечаю отца. Хочется кричать — ну, наконец-то! Но я молчу, потому что батюшка возвращается, и мы продолжаем.

Обряд заканчивается благословлением детей и приложением их к кресту, Юля вытирает глаза украдкой. Нина держится удивительно серьёзно, как взрослая, и только когда всё заканчивается, облегчённо выдыхает.

— Всё? — уточняет она. — Мы справились? Теперь можно побегать?

— Более чем, — улыбаюсь я. — Ты умничка.

Она расцветает, будто только и ждала комплимента.

Отец подходит чуть позже, уже после последних слов батюшки. Обнимает меня осторожно, бережно, целует Нину в макушку, заглядывает в коляску.

— Красавец, — говорит про Мишку. — Весь в мать.

Я закатываю глаза — потому что Миша, как и Нина — вылитый Кихиани. Почему папа это отрицает — ума не приложу. Особенно учитывая тот факт, что он, кажется, втайне симпатизирует моему мужу.

После церкви мы едем отмечать это дело в небольшом, но очень уютном и вкусном ресторанчике, с большими окнами и светлым залом. Дети быстро устают от впечатлений: Нина клюёт носом над десертом, Мишка спит в коляске, гоняя соску беззубым ртом.