Книга В горе и в радости, страница 87 – Юлия Резник

— Нет, так дело не пойдет. Кто так соглашается?

Женя отвечает мне долгим, полным отчаяния взглядом. В ней борются страх, злость и что-то ещё — очень похожее на растерянность.

— Но мы же… — тихо повторяет она. — Уже…

— Формально я никто, — перебиваю я. — Похоже, что я удовлетворюсь этой ролью?

Она медленно откидывается на спинку стула. Закрывает лицо ладонями.

— Ты невозможный человек, — замечает глухо. — Объясни по-человечески, что ты предлагаешь?

— Давай повенчаемся, Жень?

Ее глаза шокированно распахиваются:

— Ты серьезно? Это же… Навсегда. Я где-то слышала, что церковь не признает разводов.

— Я на это и рассчитываю.

Это абсолютно мучительно и прекрасно. Она… Сейчас.

— Ладно! Только встань уже, — бормочет Женька, забирая из моих рук злосчастное кольцо. — Я тебя убью.

— Это «да»? — уточняю я.

Она тяжело вздыхает.

— Это «да». Но ты мне за это ещё ответишь.

Я смеюсь как придурок. Обхватываю ее ладонь, тяну на себя и с удовольствием целую. Плевать, если кто-то смотрит. Этот ресторан рассчитан на богатых туристов, так что меня не парят даже раздающиеся со всех сторон аплодисменты. Я устал прятаться и быть в тени. Мне хочется кричать на весь мир — смотрите, это моя женщина!

Раскрасневшаяся, смущенная, пьяная от моих поцелуев.

Отрываюсь от нее и возвращаюсь на место, довольно скалясь. Даю знак официанту. Мир возвращается на место, будто ничего экстраординарного и не произошло, хотя внутри у меня на все лады гремят салюты. Женя делает глоток вина, задумчиво косясь на мои устрицы.

— Никогда их не любила, — ворчит она, облизывая жадным взглядом ракушки.

— Хочешь? — усмехаюсь.

— Нет… Ну, если только одну.

— Вэлкам! — развожу руками. Женя тут же хватает деликатес. — За нас…

— М-м-м. Мне нельзя, — вздыхает с сожалением.

— Почему? — туплю я.

— Господи, Леван! Потому что я ношу твоего ребенка.

И снова меня затапливает каким-то щемящим, совершенно не знакомым прежде чувством. Нет, я раньше не страдал от того, что на глубинном уровне женщины меня совершенно не трогали. Скорее наоборот. Видя, как раздавил отца уход матери, я радовался, что сам никогда так не встряну. Старик же утверждал, что я просто пока не встретил ту самую. Говорил, что я в него уродился жестким однолюбом. И как теперь очевидно, в этом был прав.

— Так чего тогда пьешь?

— Я один глоток сделала! — возмущается.

— Нельзя, но можно? — сощуриваюсь я, подзывая официанта, чтобы отдать ему Женькин бокал. Та, открыв рот, следит за тем, что я затеял. И резюмирует, когда мы вновь остаемся наедине:

— Ты абсолютно невозможный!

— Я тоже очень тебя люблю. Хочешь еще?

К моему несказанному удивлению, Женя замолкает и, кивнув, набрасывается на устрицы.

— Что еще он любит? — хмыкаю, когда она приканчивает всю тарелку.

— Пока не знаю… — розовеют ее щеки. — Может, закажем тебе еще?

— Да я не особо голоден. Могу доесть твой салат.

— Давай.

Постепенно немного расслабляемся. Она рассказывает какую-то рабочую ерунду, я поддакиваю, ловлю себя на том, что мне интересно. Чем она живет и как, когда я не рядом.

Из ресторана выходим поздно. Город шумит, переливается огнями, но нам до него нет дела. Корзину с пионами устраиваю на заднем сиденье — та занимает полмашины и пахнет просто умопомрачительно.

— Ох, Нина, наверное, уже заждалась.