Книга В горе и в радости, страница 34 – Юлия Резник

Почему мне не все равно, кто из них победит?

И почему, когда Леван разминал шею, я испытала такие чувства, какие приличной женщине испытывать не положено?

— Нет. Он, наверное, тоже проголодался…

Логично. Пока варится каша и закипает кофе, я нарезаю последний кусочек курицы и отдаю совенку. Судя по аппетиту, вынужденные изменения в своей совиной жизни Пряник воспринимает нормально. Чего совершенно не скажешь обо мне.

— Мам, я тебя люблю.

— Я тебя тоже, золотце. — Сердце невольно сжимается от мощного прилива окситоцина.

— А еще я люблю папу. И дедулю.

— Прекрасно.

— Мам, а дедуля, он же тоже любит папу? — спрашивает Нина, присаживаясь на табурет. Я давлюсь кофе, который только-только пригубила.

— Конечно. Особенно когда тот далеко. Ешь, Нин. Каша уже остыла.

Аппетит у дочери, несмотря ни на что, хороший. Умильно смотрю, как она поглощает овсянку. Это хоть как-то меня заземляет. Удерживает в реальности… Нет, я не думаю, что отец накинется на Левана с кулаками. До прямого насилия не дойдет. Я слишком хорошо знаю папку, чтобы быть уверенной — он будет действовать тоньше. И в конечном счете добьется своего. То есть сделает все, чтобы Кахиани держался от нас подальше. Но почему же тогда я не прыгаю до потолка от радости? Почему так сильно сжимается сердце и ноет в груди? Только ли потому, что мне придется как-то это объяснять Нине? Я не уверена. И от этого такая злость на себя рождается! Такая ненависть! Что я за тряпка такая, а? Куда делась моя женская гордость? Я же вчера едва с ним не переспала! Впрочем, учитывая, сколько у меня не было секса, ничего удивительного в этом, наверное, нет. Все же я — живая женщина, хотя частенько о том забываю.

Нина лопает. Я хожу от плиты к столу и обратно, как плохо запрограммированный робот-пылесос, и жду, чем же закончится это утро.

— Мам, а ты сегодня вообще не пойдешь на работу? — спрашивает Нина с набитым ртом.

— Не пойду. Кто-то же должен остаться с тобой.

— Со мной может посидеть папа.

— Если папа доживёт до конца прогулки с собакой, то… возможно, — бурчу я, понимая, что это случится исключительно через мой труп. Нина хихикает, уверенная, что я шучу. Какая прелесть.

Еще минут через пять хлопает дверь в квартиру. Отец первым заходит в кухню. Мое сердце обрывается, прежде чем я понимаю, что Леван проходит за ним. Шумно сглатываю.

— Видишь, мам! Папа дожил… — смеется Нина. Кахиани бросает на меня надменный взгляд. Отец хмыкает.

— Да-а-а. А теперь он, видимо, уезжает?

— Куда? — из рук дочери выпадает ложка. Опустив глаза, хватаю тряпку и принимаюсь с остервенением натирать стол. Пусть сами ей и объясняют — раз это затеяли. Губы Нины дрожат: — Папочка, ты уезжаешь?

Меня подрывает, как на мине.

— Ну?! Довольны?! Вы… Оба…

Трясет. Господи, как трясет. Невыносимо просто. И то ли мне Нинкино настроение передается, то ли ее мне. Черт знает. Мы с ней обе в истерике!

— Да я че… — чешет в макушке папа. — Я ж ничего такого. Как лучше хочу…

— А как лучше?! Я не знаю… — развожу руками и тут же прижимаю к себе Нинкину кудрявую голову.

— Эй! — после недолгой паузы подает голос Леван. — Вы чего? Никуда я не еду. Ты забыла, что это моя квартира? Моя, в конце концов, дочь!

— Вспомнил, — тихонько цедит отец. Я про себя горько усмехаюсь — действительно. Но у Нины на мордочке написано такое облегчение, что я… Дерьмо! Я не знаю, как быть.