Книга В горе и в радости, страница 23 – Юлия Резник

Леван садится рядом, неторопливо пристёгивается, косясь на меня уголком глаза:

— Нормально все будет, ясно?

Открыв рот, поворачиваюсь к этому придурку. Он еще смеет огрызаться? Удивительно. Ну, вот почему он не может быть хотя бы чуть менее самоуверенным? Что ему стоит изобразить раскаяние? Пусть даже притвориться, что понимает, каких наломал дров?!

Может, я, конечно, вообще ничего о нем настоящем не знала, но почему-то кажется, что Леван из прошлого застыдился бы! А этот настолько самодоволен, что я… Просто мечтаю, да, еще раз съездить ему по ребрам.

Когда мы заходим в группу, Нина вылетает к нам, как торпеда. Зря я волновалась, что заберу ее одной из последних. Похоже, карантин не только меня одну застал врасплох. Разбирать своих чад родители не торопятся.

— Мам, па-а-а-ап… — говорит Нина, а сама на друзей косится. Дескать, ну?! Вы видели? Вот… У меня тоже есть папа. Я улыбаюсь вышедшей за дочерью воспитательнице. Щеки сводит от того, насколько неискренняя эта улыбка. Как же бесит, что я вынуждена притворяться! Бесит, что нужно держать лицо и делать вид, что я не замечаю, с каким болезненным любопытством Надежда Юрьевна пялится на Кахиани.

— Очень рада, наконец, познакомиться с папой Нины, — выдает эта клуша.

— Взаимно, — обаятельно улыбается Леван.

Нина быстро переодевается. У нее куча планов на вечер. А ведь обычно она колготки надевает полчаса, потому что постоянно на что-то отвлекается.

— А можно мы сегодня закажем пиццу?

Я до того зла, что несмотря на абсолютное нежелание готовить, отвечаю категорическим отказом.

— Никакого фастфуда, Нин. Не то твоя лошадка надорвет живот.

Лицо Нины вытягивается. Я тут же жалею о сказанном и, в надежде спасти ситуацию, предлагаю:

— Я могу приготовить твою любимую карбонару.

— Пап, а ты любишь карбонару? — мгновенно переключается дочь.

— Вообще я всеядный.

— Да-а-а? А я не ем печень и кабачки.

— Их я тоже не ем. Кто вообще ест эту мерзость?

Нина улыбается щербатым ртом и довольно кивает. Странно, но с этим придурком они на одной волне. Мне же ревниво, что у них есть что-то общее просто по факту! Кажется ужасно несправедливым, что, не ударив палец о палец, он обрел с Ниной целый мир, в который другим нет хода. Осознание, что его без вопросов пустили туда, где я шесть лет правила в одиночку, выворачивает меня наизнанку. И дело тут даже не в том, что он плохой отец. А в том, что он вообще им не был.

Пока мы идем к машине, Нина болтает без умолку, а у меня внутри всё булькает, как в забытой на плите кастрюле. Даже холодный воздух не помогает. Я иду рядом с этими двумя и отчётливо понимаю, что выгляжу третьим лишним. Даже за руку Нина берет его, а не меня. Это глупо, да, но Леван будто вытесняет меня из ее сердца.

Эта убийственная мысль заставляет меня остановиться. Нина оглядывается:

— Мам, ты идёшь?

— Иду, конечно. Куда я денусь? — замечаю не без иронии, которую, впрочем, дочь не считывает. А вот ее отец — вполне. Не зря же он на меня косится так, будто чувствует смещение тектонических плит, что происходит в моей душе.

А между тем, полностью удовлетворившись моим ответом, Нина продолжает простодушно выкладывать отцу о том, как прошел ее день, про карантин, осмотр педиатра и то, что на прошлой неделе нам пришлось вырвать ей зуб, потому что коренной стал расти под молочным, смещая ряд.