Книга Запретная. Искушение, страница 9 – Кэти Андрес

Она грустно улыбнулась, и у меня внутри что-то сжалось. Впервые я увидел за этим фасадом сексуальной провокаторши одинокого ребенка.

— И ты просто читала?

— Ага. Читала и жила чужими жизнями. Представляла, что я Наташа Ростова на первом балу. Или Маргарита, летящая на метле над Москвой. Знаешь, как Булгаков писал? «Всё будет правильно, на этом построен мир». Красиво, да? Только ни фига не правильно.

Она откусила кусок корки от пиццы с такой злостью, будто это была шея чьего-то врага.

— Я знаю наизусть Онегина. Могу процитировать монолог Чацкого. Знаю, чем отличается экзистенциализм Сартра от Камю. Но я не знаю, как это — целоваться под дождем. Или сбежать с уроков, чтобы поесть мороженого. Или танцевать до утра в клубе.

Она посмотрела на меня своими огромными серыми глазами, в которых теперь стояла недетская тоска.

— Я как та птица в клетке. Крылья есть, а лететь некуда. И Егор… он хороший, он заботится. Но он тюремщик. Добрый, любящий, но тюремщик.

Я молчал.

Мне нечего было сказать.

Мой мир состоял из свободы, движения, адреналина.

Я не мог представить, каково это — быть запертым в собственном теле и четырех стенах.

— Целоваться под дождем тебе еще рановато.

Она резко повернулась ко мне ее брови сошлись на переносице.

— Серьезно? А сам то когда в первые поцеловался?

— В восемнадцать — соврал.

Кира поперхнулась колой.

Она закашлялась, стуча себя кулачком по груди, а потом подняла на меня взгляд, в котором читалось такое искреннее недоверие, что мне стало почти стыдно. Почти.

— Врешь, — констатировала она, когда к ней вернулась способность говорить. — Нагло, бессовестно и совершенно непрофессионально врешь. В восемнадцать? Ты? Да у тебя на лице написано, что ты лишил невинности половину детского сада еще в ясельной группе.

— Серьезно, — я старался держать лицо кирпичом, хотя это было сложно. — Я был скромным мальчиком. Учился, тренировался. Девушки меня не интересовали.

— Ага, конечно, — она фыркнула, откидываясь на спинку дивана и подтягивая колени к подбородку. Пижама предательски натянулась. — А Егор мне рассказывал, как ты в седьмом классе увел девушку у старшеклассника.

— Егор — балабол. Ешь пиццу, пока не остыла. И вообще, маленьким вредно знать такие подробности.

— Опять «маленьким», — она закатила глаза. — Ром, мне шестнадцать, а не шесть. Биологию я проходила. Тычинки, пестики, перекрестное опыление. Я знаю, откуда берутся дети и зачем нужны презервативы. Теоретически я подкована лучше, чем некоторые практики.

Она сделала паузу, и ее взгляд снова стал серьезным, изучающим. Она скользила глазами по моему лицу, задерживаясь на губах.

— Ром… а это правда так круто? Как пишут?

— Что именно? — я напрягся, чувствуя, как разговор сворачивает на минное поле.

— Ну… первый поцелуй. Бабочки в животе, земля уходит из-под ног, — она махнула рукой в сторону телевизора, где вампир как раз впился в губы героини. — Или это все вранье, чтобы продавать книжки глупым девочкам?

Я посмотрел на нее. В ее вопросе не было пошлости. Было любопытство. Жадное, голодное любопытство человека, который боится, что не успеет попробовать жизнь на вкус.

Мне нужно было соврать.

Сказать, что это ерунда, просто обмен слюной и бактериями. Сбить романтический флер, чтобы она перестала смотреть на меня как на источник запретных знаний.