Книга Индиго, страница 7 – Келси Кингсли

Нейт долгое время ничего не говорил. Каждые несколько секунд казалось, что он собирается что-то сказать, но затем закрывал рот, выпячивая или кривя нижнюю губу. По какой-то причине меня испугало, что Нейт был так близок к тому, чтобы разрыдаться посреди столовой, когда он высмеивал других детей за то же самое. Наверное, в глубине души я всегда думал, что он круче этого. Возможно, сильнее.

Наконец, Нейт прошептал:

— Я бы хотел жить с тобой. Я бы хотел... я бы хотел, чтобы твоя мама была моей мамой.

И это было самое близкое к признанию, что я получил, но мне хватило и этого, чтобы понять, что мама Нейта была не очень хорошей... как и её парень.

Но ведь говорят, что именно с этого и начинается подобное дерьмо, верно? Дома. В случае с Нейтом, если ему нужно было оправдание тому, почему он стал таким, каким стал, его воспитание подходило как нельзя лучше.

Моё оправдание? Ну, в моём случае, думаю, я просто слишком сильно заботился о своём друге, потому что если бы не я, то кто ещё?

Когда мне было одиннадцать, я вместе с родителями и Нейтом посмотрел фильм с Робином Уильямсом «Капитан Крюк». Мне он очень понравился — да и кому он не понравился? — но для меня кино было больше о пиратах и меньше о Потерянных мальчиках. Хотя, если задуматься, Потерянные мальчики — это просто маленькие пираты, не так ли? И если так подумать, то, возможно, мы с Нейтом были потерянными мальчиками, и, может быть, именно поэтому всё в конце концов полетело к чертям.

Но, как бы то ни было, мы посмотрели этот фильм, и мысль о том, чтобы надеть повязку на глаз, сразу показалась мне крутецкой. До этого момента я просто демонстрировал пустую глазницу и шрам без особой гордости и уверенности, вселяя страх в каждого, кто осмеливался взглянуть на меня.

Но потом я увидел пиратов в их повязках и как круто они выглядели.

Нейт повернулся ко мне, указывая пальцем на телевизор, и сказал:

— Чувак, тебе точно стоит надеть повязку. Тогда никто не будет с тобой связываться.

— Точно не будут, — мечтательно произнёс я, потому что никто не связывался с пиратами.

— Вместо этого они будут тебя бояться.

Мама неодобрительно фыркнула позади нас. Я оглянулся через плечо, когда она спросила:

— Почему ты хочешь, чтобы кто-то тебя боялся?

Нейт насмешливо хмыкнул и закатил глаза.

— Если они тебя боятся, то не причинят тебе вреда.

— Ну, конечно, нехорошо, когда люди причиняют тебе боль, но пугать людей тоже нехорошо. Минус на минус не всегда даёт плюс, Нейт.

Это был неприятный разговор. Я думал о руке Нейта. Думал о его синяках и порезах и о том, каким голодным он всегда был, и мне захотелось сказать маме, что она была неправа. Если бы мама Нейта, или парень, который жил с ними, или... кто бы ни причинил ему боль, боялись Нейта, они бы не стали его обижать; они бы просто убежали. И это было бы лучше, верно? Так и должно быть.

Нейт больше ничего не сказал моей маме, но я наблюдал, как он без устали скребёт ногтями кожу вокруг ногтя большого пальца. Ковырял, ковырял, ковырял, пока большой палец не покраснел и не начал кровоточить, а Нейт всё продолжал ковырять. И я догадался, что это потому, что его постоянно что-то задевало.

* * *

Однако Нейт был прав насчёт повязки на глазу. Несколько дней спустя папа купил такую в аптеке, и я надел её в школу, нервничая и умоляя об облегчении. Но, блин, ни один ребёнок ничего мне не сказал, и когда они смотрели на меня, они не вздрагивали, не съёживались и не убегали, как раньше, когда на них смотрела эта пустая глазница.