Книга На линии огня, страница 81 – Кэти Андрес

Я врал. У нас не было тепловизора, способного пробить такую толщу. Я не знал точно, выдержит ли плита. Но я должен был дать ей надежду.

— Ты врешь, – тихо сказала она. И вдруг, совершенно неожиданно, добавила: – Глеб, я должна рассказать тебе кое-что. Это важно. Пока… пока еще есть связь.

Я понял. Она хотела признаться. Сейчас, думая, что умирает, она хотела сбросить маски. Рассказать про соседку, про очки, про то, как выгнала меня.

Я не мог этого допустить. Не так. Не в эфире, который слушают полгорода. И не как прощание.

— Молчать, – перебил я её резко. – Не смей прощаться. И не смей ничего рассказывать сейчас.

— Но Глеб, ты не понимаешь, это про нас…

— Я сказал – отставить! – рыкнул я, вгрызаясь бензорезом в арматуру, перекрывающую вход в подвал. – Прибереги свои секреты для личной встречи. Когда я достану вас оттуда – тогда и расскажешь. Всё расскажешь. И про то, кто кого обидел, и про то, какой я дурак. Глядя мне в глаза. Поняла?

В эфире повисла тишина. Только её дыхание – тяжелое, прерывистое.

— Глеб… – прошептала она.

Я вытер пот со лба, чувствуя, как спина взрывается болью от напряжения, но продолжал давить на инструмент.

— Когда выберешься, Яна, – сказал я с обещанием. – Только когда выберешься.

— Хорошо… – выдохнула она. – Я буду ждать.

Авачинск – странное место для жизни. Если вдуматься, мы все здесь – заложники стокгольмского синдрома. Мы влюблены в землю, которая пытается нас убить.

Утро вступало в свои права неохотно, словно стесняясь осветить то, что натворила ночь. Солнце вставало из-за океана, ленивое и бледное, пробиваясь сквозь разрывы в свинцовых тучах. Его лучи падали на город, и это было ужасно красиво. Страшно и красиво.

Вулканы, эти белоснежные исполины в своих вечных шапках, стояли невозмутимо, сияя в розовом утреннем свете. Им было плевать. Они видели, как рождались острова, как приходили и уходили ледники, как суетились динозавры. Наши бетонные коробки, наши ипотеки, наши маленькие трагедии для них – лишь мгновение, пыль на ветру.

Город лежал внизу, у их подножия, похожий на побитого пса, который зализывает раны, но не скулит. Дым от пожарищ смешивался с утренним туманом, стелился по улицам, укрывая руины мягким саваном. Снег, свежий и чистый, присыпал черные проплешины на асфальте, пряча битое стекло и грязь. Контраст между величественным спокойствием природы и хаосом человеческого муравейника бил под дых. Мы строим, латаем, надеемся на вечность, а земля просто пожимает плечами – и всё рассыпается карточным домиком.

Но мы всё равно остаемся. Вгрызаемся в сопки, тянем провода, варим кофе по утрам, даже когда стены идут трещинами. Потому что этот суровый, шрамированный край – часть нашего ДНК. Мы такие же, как этот город. Ломаемся, но не падаем.

Я вытер пот со лба тыльной стороной грязной перчатки.

— Командир, проход есть! – крикнул Петрович, перекрывая гул генератора. – Узкий, как нора крота, но пролезть можно. Мы балку зафиксировали.

Мы стояли в подвале, по колено в воде и бетонной крошке. Мы пробивались к ним всю ночь. Сантиметр за сантиметром, вгрызаясь в завал сбоку, через вентиляционную шахту и пролом в стене.

— Отлично, – выдохнул я. Спина уже не болела – она просто онемела и превратилась в чужой кусок дерева. – Крепите свод. Чип, тащи носилки-волокуши.