Книга На линии огня, страница 21 – Кэти Андрес

— Чай… будешь? – выпалила она, глядя куда-то мне в район колена. – У меня есть зеленый с жасмином. И черный. Кружки чистые, я их кипятком обдала. Два раза.

Это было неожиданно. И, честно говоря, странно трогательно.

Мне вдруг захотелось остаться. Сесть на её идеально чистой кухне, вдохнуть этот запах хлорки и жасмина и просто помолчать.

Но я глянул на свои руки в масле и саже. На футболку, пропитавшуюся дымом пожара.

— Не сегодня, маньячка, – усмехнулся я, берясь за ручку двери. – Я со смены, устал как черт, помыться хочу и спать завалиться. Да и собака не кормлена.

В её глазах мелькнуло разочарование, но следом – явное облегчение.

— Хорошо, – кивнула она. – Тогда… спасибо. Большое. Ты правда меня спас.

— Обращайся. Только не топи.

Я вышел на площадку.

Дверь за моей спиной закрылась почти бесшумно. А потом началось: щелк-щелк. Один замок. Щелк-щелк-щелк. Второй. И еще задвижка.

— Как в бункере.

И все таки странная она. Смотрит так, будто душу вынимает, а потом боится чашку чая предложить. Но кран я ей починил на совесть. Хоть где-то у неё теперь не будет течь.

Есть в работе пожарного один парадокс, о котором не пишут в красивых брошюрах МЧС. Это момент перехода. Щелчок тумблера.

Вот минуту назад ты – полубог в огнеупорных латах. Ты вырываешь людей из лап смерти, ты повелеваешь стихией, ты втыкаешь иглы в грудь умирающим, и легкие наполняются воздухом по твоему велению. Ты чувствуешь себя атлантом, держащим небо.

А потом смена заканчивается. Ты снимаешь боевку, смываешь с себя гарь и величие, садишься в машину и едешь домой. И превращаешься в обычного мужика, у которого болит спина, закончилось молоко в холодильнике, а дома ждет собака, которую нужно выгулять, пока она не сделала лужу на паркете.

Этот контраст бьет по мозгам сильнее, чем похмелье. Трудно чувствовать себя героем, когда стоишь в очереди за хлебом или пытаешься открыть заедающий замок в подъезде.

Часы на приборной панели показывали 07:15, когда я заглушил мотор во дворе.

Авачинск просыпался неохотно, словно пьяница после бурной пятницы. Серые сугробы, серое небо, серые лица людей, спешащих на остановку. Я взял спортивную сумку, которая после смены казалась набитой кирпичами, и поплелся к подъезду.

Лифт, как назло, не работал. На кнопке вызова красовался листок в клеточку с лаконичной надписью: «СЛОМАЛСЯ. ЖДИТЕ МАСТЕРА». Почерк был знакомым – нервным, с острыми углами. Кажется, я догадывался, кто автор этого объявления.

— Ну спасибо, – проворчал я, начиная подъем на пятый этаж пешком.

Каждая ступенька отдавалась в коленях глухой болью. Мышцы, остывшие после ночного адреналинового марафона, ныли и требовали покоя. Я мечтал только об одном: упасть лицом в подушку и провалиться в темноту часов на десять.

Завернул за угол к своей квартире и резко затормозил, едва не споткнувшись о пластиковое ведро.

В коридоре пахло хлоркой. Так сильно, что у меня защипало в носу. Запах больницы, стерильности и… безумия?

Прямо перед моей дверью, стоя на четвереньках, ползала моя соседка.

Она была одета в растянутую серую футболку с каким-то блеклым принтом и домашние штаны. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, из которого торчали, как антенны, китайские палочки для еды.

Она яростно, с каким-то маниакальным упорством терла пол тряпкой. Вправо-влево. Вправо-влево. Четкие, ритмичные движения, словно она пыталась стереть не грязь, а сам рисунок на старой метлахской плитке.