Книга Отмороженный, страница 85 – Рафаэль Дамиров

— Я что, буду здесь жить? И это ты считаешь жизнью? — прошипела Полина, озираясь по сторонам, будто её везли на каторгу.

— Ну почему жить, — повёл я плечом, выкручивая руль на повороте, где колея разбежалась двумя грязными ручьями. — Не жить, а наслаждаться.

— Ай! — она хлопнула себя по щеке. — Комар! Зараза! Вот и всё наслаждение, спасибо!

Я подъехал к дому Михалыча. Тот сидел на лавке у калитки и курил гнутую самокрутку, зажав её намертво в жёлтых от табака пальцах. С особенной философской вальяжностью, привалившись к забору, он снисходительно взирал на бренный мир. На коленях у соседа лежала газета, но, судя по тому, как она была сложена, он её не читал, а просто рвал для самокруток.

Я вылез из машины и сразу спросил главное:

— Михалыч, где Манька?

— И тебе доброго дня, — скривился старик, выпуская дым в бороду. — Здрасьте-пожалста, приехал — ни «как живёшь», ни «что нового»… Эх, город людей портит.

— Не ворчи. Манька где?

— Эвон, на задах травку щиплет. Надеюсь, ты не забрать её приехал. Мы с ней как-то спелись. Я ей репу посадил, она мне молочко. Консенсус, как грица.

— Не заберу, попроведать. Да вот ещё дочь свою привёз на побывку. В моём доме поживёт. Только ты пригляди за ней. По-соседски, так сказать.

Полина вылезла из машины, одёрнула футболку и тут же сморщила нос, увидев через улицу навозную кучу.

Следом выбрался Щупин, немного бледный и помятый после долгой дороги по ухабам. Чуток укачало парня.

Послышался цокоток копыт, который радостно отозвался в моей груди. Этот топот я узнаю из тысячи. Манька, услышав мой голос, прискакала из-за дома и ткнулась мордой в ногу, заластилась, как щенок, даже глаза прикрыла от блаженства, пока я чесал ей за ушами.

— Ой, какая прелесть! — воскликнула Полина, и голос у неё вдруг стал таким, каким я его помнил, когда ей было лет пять и она тащила меня за руку к витрине с плюшевыми зайцами. — Из всего здешнего это самое милое и, наверное, единственное нормальное, что здесь есть.

Она потянулась погладить козу, но Манька тут же наклонила рогатую башку и тряхнула ею, мол, чужих не признаю, если что, и боднуть могу. Полина отдёрнула руку.

— Фу, какая злая, — надулась дочь.

— Гляди ж ты… В хозяина, — хмыкнул Михалыч. — В прошлого.

Он подошёл, и мы, наконец, крепко пожали друг другу руки. Ладонь шершавая, как наждак, и от Михалыча несло за версту смолой и бензином, видно, опять что-то мастерил в своём сарае.

— На побывку, значит? — сощурился старик, удивительным образом пуская папиросный дым прямо себе в глаз, посмотрел на Полину пристально, склонил голову набок, будто так ему будет лучше видно.

— Дочка твоя, значит, — проговорил он. — Ну, на тебя похожа чем-то. Внутренне. А внешне, конечно, пигалица. Ничего, вырастет ещё.

— Не хочу я расти, — огрызнулась Полина. — И так нормально.

— А енто кто? — Михалыч ткнул заскорузлым пальцем в Щупина, который переминался чуть поодаль, стараясь не ступить начищенными туфлями в коровью лепёшку. — Жених, что ли, ейный?

— Вот еще! — возмутилась Полина. — Никакой он мне не жених. Сейчас так и не говорят.

Дед закивал:

— Тю-у. Не подходит он ей. У твоей-то, сразу видать, есть внутри твердынька, стержёнек. А этот квёлый какой-то, тютя. Учитель, что ли?

— Следователь, — с вызовом и чуть выкатив грудь, проговорил Щупин. — Старший следователь по особо важным делам Следственного комитета.