Книга Отмороженный, страница 146 – Рафаэль Дамиров

Это знание было ужасающе цельным, его нельзя было поделить ни на какие части. Цельным и неимоверно огромным. Негде искать лазейки.

— Какая же ты тварь, — прохрипела Полина.

— Я просто человек, которому не повезло в детстве, — пожал плечами Маэстро.

— Нет. Ты вообще не человек. Ты чудовище. И не прячься за своё детство. Не строй из себя жертву…

— Я не жертва, — резко оборвал Маэстро, и глаза у него блеснули. Слова Полины его задели, и она это увидела. На секунду маска слетела, и из-под неё выглянул тот самый мальчишка с ожогами на плечах, озлобленный на весь мир. — Я никогда не был жертвой.

— Ты и есть жертва. Жертва своей матери. Жертва собственной ненависти. Ты убиваешь, потому что больше ничего не умеешь. И отец мой всё равно, понимаешь, тебя поймает. Снова. И на этот раз ты из клетки не выйдешь. Потому что… он убьет тебя.

Маэстро помолчал. Потом улыбнулся, и улыбка эта вышла холоднее бетонных стен этого подвала.

— А теперь тебе будет ещё хуже, — проговорил он. — Потому что ты узнала правду. И никогда не увидишь отца, не сможешь сказать ему, что была не права. И это тебя будет уничтожать прямо сейчас. Ведь истинная причина смерти твоей матери — это ты… А ты виновата в том, что мать погибла. И это для тебя хуже любой смерти.

Полина, зарычав, дёрнулась, попыталась встать, но опереться связанными руками было не обо что. Маэстро влепил ей хлесткую пощёчину. Голова мотнулась, и Полина упала обратно на тряпьё.

— Помогите! — закричала она. — Помогите!

Маэстро ударил ещё раз. Потом схватил грязную тряпку, затолкал ей в рот, а поверх кляпа обмотал голову липкой лентой в несколько слоёв.

Полина мычала, дёргалась, но связанные руки и ноги не давали ни вырваться, ни ударить. Она могла только смотреть. И в глазах у неё горело всё разом: ярость, боль, отчаяние и ненависть.

А в голове билось одно: «Папа, прости. Прости, что обвиняла тебя. Прости, что ненавидела. Мама, прости. Я не знала, это я виновата. Прости».

Маэстро поднялся по приставной лестнице. Скрежетнул металл задвижки на люке наверху. А потом лампочка под потолком погасла, и Полина осталась одна в темноте. Связанная, с кляпом во рту, с правдой, которая жгла больнее семнадцати ожогов.

И всю её покрывала темнота.

* * *

Ночь. В холле коневского особняка горел только камин, и рыжие блики ползали по стенам, по охотничьим гравюрам, по оленьей голове над каминной полкой. Свет Конев не включал. С тех пор, как увидел мёртвого сына на сцене заброшенного пионерлагеря, он пил, не просыхая, и не выносил яркого света. Хотел темноты. Хотел, чтобы мрак обступил со всех сторон. Хотел сам стать этой тьмой.

Он сидел на диване в каминном зале и осматривал двоих, стоявших перед ним. Субъекты были неприметные, в мышиного цвета костюмах, среднего роста и скорее щуплые, чем крепкие. Один с глуповатым круглым лицом, будто бухгалтер из районной конторы. Второй — хмурый, поджарый, с узкими музыкальными пальцами и пронизывающим взглядом.

— И это, по-твоему, лучшие? — прохрипел Конев, обращаясь к Ренату.

— Да, Алексей Робертович. Профессионалы, — сообщил начальник охраны, стоявший чуть сбоку. — И самое главное, они с вами никак не связаны.

Конев хорошенько отхлебнул из бокала. Янтарная жидкость с кубиками льда, виски двадцатилетней выдержки. Раньше он его смаковал, перекатывал по нёбу, разглядывал на просвет. Теперь пил как воду, залпом. Ещё, ещё — но этого не хватало. Не насыщало его, потому что в нём была дыра.