Книга Отвергнутая на Земле избранная в космосе, страница 196 – Таруна Поддубная

Я осторожно подаюсь ближе к капсуле.

— Вот и что мне теперь с этим делать? — шепчу почти беззвучно, не зная, слышит ли он хоть что-нибудь. — Ты ведь вообще не вписывался ни в одну истоорию моей жизни. Ни в прошлую, ни в нынешнюю. А теперь я сижу тут и не могу даже представить, что ты просто исчезнешь.

Он, конечно, не отвечает.

Только на крышке бегут ряды цифр, тонко мерцают контуры, и лицо у него остается таким же неподвижным, как прежде. Но, наверное, именно эта тишина и заставляет меня заговорить снова, потому что молчать слишком тяжело. В молчании мысли становятся громче, страшнее и почти невыносимыми.

— Знаешь, — говорю я уже увереннее, — если бы мне кто-нибудь на Земле сказал, что я однажды буду сидеть в космосе у медицинской капсулы с древним вампиром и уговаривать его не умирать, я бы решила, что человека надо лечить. Или хотя бы отобрать у него книги, фильмы и все остальные способы так сильно испортить психику. А теперь это почему-то моя жизнь. И ты в ней лежишь так, будто решил дать мне возможность окончательно сойти с ума.

На секунду мне кажется, что одна из линий на панели дрогнула чуть иначе, но, возможно, это только мое воображение, слишком жадное до любого признака жизни.

Я вздыхаю, устраиваюсь на стуле удобнее и, сама того не замечая, начинаю говорить уже почти как с живым, как будто он действительно просто лежит с закрытыми глазами и лениво слушает меня, решая, стоит ли вмешиваться.

— Раэль бы сейчас сказал, что мне надо отдохнуть. Урих что надо хотя бы не сидеть с таким лицом, будто я собралась лично проклясть всю станцию. А ты, наверное, вообще приказал бы лечь спать и не мешать никому своими переживаниями. И, что самое ужасное, вы все трое были бы по-своему правы. Но я все равно не уйду. Я уже пообещала тебе, что буду рядом, и почему-то мне кажется, что если сейчас встану и уйду, то это будет чем-то вроде предательства. Глупого, конечно. Нелогичного. Но все равно предательства.

Я замолкаю ненадолго, а потом неожиданно для самой себя начинаю рассказывать ему о каких-то совсем простых, земных вещах. О том, как пахнет после дождя летом. О том, как на Земле легко понять, что уже утро, просто по небу за окном. О кофе, который здесь похож на кофе только наполовину. О том, что я всегда терпеть не могла больницы и врачей, а теперь сижу в медотсеке так, будто это единственное место, где вообще могу сейчас дышать.

Говорю и вдруг понимаю, что перестаю замечать время. Как будто мой голос действительно становится мостом, по которому я тянусь к нему сквозь стекло, аппаратуру, капсулу, искусственный сон и всю ту страшную бездну, на краю которой он сейчас лежит.

Когда в медотсек возвращается Ксила, я сначала даже не слышу ее шагов. Только потом замечаю ее в отражении на крышке капсулы. Она подходит тихо, смотрит сначала на меня, потом на показатели и едва заметно кивает сама себе.

— Так и думала, — произносит она негромко.

— Что? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней.

— Что рядом с тобой он ведет себя явно лучше, чем без тебя. — Ксила устало опирается ладонью о край панели. — Контуры стабилизировались. Регенерация, конечно, все еще медленная, но уже не восстанавливает его тело.

Я тут же выпрямляюсь.

— То есть ему действительно помогает то, что я говорю?