Книга Проклятье жрецов Египта, страница 125 – Таруна Поддубная

Я рассказала о кошке Бастет. О ее исчезнувшем саркофаге. О том, что она проснулась, не почувствовала любимых, призвала своих сородичей и теперь восстанавливает силы, заточая представителей своей расы в те страшные мумии, которых мы уже видели собственными глазами. Я рассказала, что несчастных еще можно спасти, если привести Бастет обратно в некрополь и провести ритуал, и что тех, кого уже вскрыли, возможно, удастся вернуть только частично, если вообще удастся. Я повторила и то, что рассказал мне Проклятый: искать ее нужно было по цветам, потому что она оставляла этот след там, где забирала силу.

Когда я закончила, над столом на несколько секунд повисла такая тишина, будто каждый из мужчин пытался одновременно и осмыслить услышанное, и оттолкнуть его от себя, не дать этой правде проникнуть внутрь слишком глубоко. А потом все разом заговорили.

— Это безумие, — первым резко сказал Саша, и в его голосе звучало не раздражение, а почти ярость страха. — Мы вообще не знаем тех, кого нужно будет впускать в тела. Мы не знаем, кем они были на самом деле. Не знаем, что от них осталось после всего этого. Нам известна только красивая история, рассказанная тем, кто сам заинтересован в своем освобождении.

— Нам известна и реальность, — холодно возразил Гор. — Проклятие не исчезло. Бастет действует. Кошки продолжают гибнуть. Если не делать ничего, эта история не рассосется сама.

— А если сделать именно это, — вмешался Ингвар, и его голос был собранным, жестким, без привычной игры, — то мы сознательно отдадим свои тела неизвестно кому. Душам, о которых ничего толком не известно, кроме того, что их похоронили внутри проклятия и прокляли снаружи. А если на одно знание об этом уже уходит жизненная сила, если само приближение к этой теме начинает нас истощать, то очевидно, что вся эта конструкция не просто так была запечатана именно таким способом.

— Именно, — поддержал его Сергей. — Никто не строит подобную тюрьму без причины. Если цена уже сейчас настолько высока, если все держится на крови, истощении и привязке к живым телам, значит, там слишком многое опасно даже до начала ритуала.

Анубис, до этого молча крутивший в пальцах бокал, приподнял бровь и проговорил негромко, но достаточно четко, чтобы все его услышали:

— Причина еще не означает справедливость. Иногда тюрьмы строят не ради защиты мира, а ради того, чтобы навсегда заткнуть тех, чья правда неудобна победителям. И я бы не стал забывать, что историю этого проклятия мы пока знаем только кусками.

— А я бы не стал забывать, — сухо отрезал Дикаст, — что речь идет не об отвлеченной философии, а о конкретных телах и конкретных последствиях. Если впустить в себя кого-то чужого, вопрос будет не в том, насколько красива древняя легенда, а в том, останется ли потом хозяин хозяином!

Я слушала их и чувствовала, что спор разрастался не только вокруг самой идеи ритуала, но и вокруг того, что никто из них пока не хотел произносить прямо. Здесь был не только страх. Было недоверие. Было отвращение к самой мысли, что в их тела войдет кто-то чужой. Была ревность, слишком тесно переплетенная с этой темой. Было понимание, что речь идет обо мне не меньше, чем о них, а это уже превращало весь разговор в нечто намного более личное.