Книга Добрая мачеха, страница 63 – Даниэль Брэйн

Она, гримасничая, протягивала мне бумагу, где черным по белому, криво, с ошибками – но что с Марьяны взять! – было написано, что отдает она приданое свое в полное и безраздельное владение мужу своему Антипу Силову Морозову, и выгоды с того никакой не имет.

Я схватить лист не успела. Старуха мазнула им по воздуху, и острый огонек пламени спрыгнул со свечи на бумажный край.

— Дура, Марьяшка-а… ой дура! – шелестела Мелитина, пока я, окаменев, смотрела, как пламя с аппетитом облизывает мой приговор. – Кабы Акулька, дрянь, власти тут поимела, пошла бы я на старости лет с сумой по дворам. А ты, Марьяшка, баба добрая. Гляди, как горит. Скоро, скоро от беды твоей ничего, Марьяшка, не останется.

Я утерла тыльной стороной ладони случайную слезу.

— Смотри, смотри, – продолжала старуха, ловко поворачивая лист, и огонь лакомился сухой бумагой. – Акулька та подлая, наплачешься ты с ней, дура, ой, наплачешься.

Она бросила догорающий лист прямо на стол, и я, несмотря на шок, вся затряслась, глядя на открытое пламя, но Мелитина прихлопнула огонь рукой, как муху, и не поморщилась.

Ухмыльнулась, обтерла руки о рубаху на груди, осклабилась и сделала странный жест, будто затягивала удавку.

Да этого просто не может быть. Она тоже подозревает Акулину?..

— Ты знала, матушка, что она… – я громко вздохнула, но из-за шума в ушах не слышала саму себя. – Акулина крутила с помещиком. Василием Аникишиным.

Старуха меня сейчас не только обсмеет, но и обзовет так, как я пока и не представляю. Дичь, Акулина и Аникишин даже как любовники полная дичь, не смотрят чистенькие богатые мальчики на замарашек.

— Губа-то у той Акульки не дура, только губа у ей не дура и есть. Антипка бы прознал, убил, – прибавила Мелитина почти шепотом. – Окаянная девка, а выставить бы ее за порог…

Она посмотрела на меня как заправский заговорщик, но я покачала головой, и старуха насмешливо покивала.

Я малодушна и неправа.

Я спасаю себя от собственной трусости трудами праведными.

Охотно помогала лишь маленькая Дарьюшка, но она была слишком мала для чего-то серьезного, и от своей бесполезности бедный ребенок мучился. Я, рассудив, что хуже уже не будет, показала ей, как красить стены, строго-настрого наказав на стулья не взбираться, и дело пошло. Красила Дарьюшка плохо, пятнами, и старуха вздумала было на нее наорать, но я пресекла – ничего, пусть некрасиво, но чистенько. Мы не баре какие, гнаться за красотой.

Через споры, уговоры, скандалы, синяки и исколотые в кровь пальцы я превращала свое жилье в спасительное пристанище. Две комнаты, одну для мужчин, другую для женщин с детьми, почти закончили, соорудили двухъярусные кровати, занавесили пологами, и мастера, думая, что я не вижу, переглядывались и крутили пальцем у виска. Мол, тронулась вдова с горя умом, а нам какое дело, платят, и славно.

Я сражалась за каждый спасенный клочок ткани, но не экономила ни дрова, ни еду. Федор привел печника, тот возился долго, но исправил все отопление, и теперь, едва я затапливала печь, тяга ровно гудела в трубах, оттаивали стекла, и мы перестали зябнуть. Больше того, я утомилась обтираться по утрам снегом и раз в неделю мыть волосы, склонившись над тазиком в кухне, и расчистила лопатой дорожку до старой бани.

Мелитина ругалась на расточительство. Впрочем, за минувший месяц я так привыкла, что дергалась, когда переставала слышать брюзжание или храп – она уже немолода, мало ли. Временами, когда Мелитина переставала сотрясать стены дома, я даже перебиралась к ней на кровать. Может, лучше будет, если я окажусь рядом.