Книга Добрая мачеха, страница 61 – Даниэль Брэйн

Она не терпела посторонних. Ни мастеров, ни Федора, который обычно и не задерживался особо; ни весельчака Анисима, которому удавалось рассмешить даже несмеяну-Дарьюшку и старую Мелитину; ни Демида, но тут я была с ней заодно. Стоило кому-нибудь из них оказаться рядом, как Серафима молча бросала работу и уходила к себе. Она запиралась бы в комнате, но я по какому-то наитию не стала вставлять замки. Свои люди, сочтемся, а от нечистых на руку постояльцев запор будет на коридорной двери.

Мысли у меня были самые дрянные, опасные, я присматривалась к Серафиме, наблюдала за ней, не отваживаясь расспрашивать. Но потом Федор приехал под самый вечер с припозднившейся из-за непогоды подводой, мы ужинали, обсуждали последние новости – Родион, по слухам, то ли при смерти, то ли помер уже, никто его с того дня, как Антипа хоронили, и не видал. С лавкой вопрос решился, плату и неустойку я все еще должна, но отсрочку в три месяца Федор выпросил. Партию хороших кож согласен забрать поставщик – ура, партию порченой кожи купит шорник – ура вдвойне. Я сидела, слушала, подкладывала гостю каши с медом и подливала чаю и думала – чего ради он так старается?

Акулина сидела хмурая, но ела охотно, понимая, что я при Федоре не указываю ей на праздность, не выношу сор из избы.

Федор расстарался ради несостоявшейся невесты Акулины? Или ради осиротевшей Акулины, которая при определенном стечении обстоятельств в этом доме получит очень много власти?

За одним столом собралось столько людей, и каждый имеет веский повод вонзить нож в ближнего своего. Ради огромных состояний совершается меньше убийств, чем ради грошей.

Но.

Серафиме никакой Федор не помешал ужинать, и на следующий день я под надуманным предлогом попросила ее посидеть в гостиной с Анисимом, пока я приду. С добрых полчаса я подглядывала в замочную скважину кабинетной двери, как эта дрянь хихикает над шутейками нашего гостя. Стоило мне «освободиться», а Серафиме, соответственно, отправиться на трудовую повинность, как она обнаружила рядом с собой плотника и сбежала наверх.

— Фи-и-имка! – вопила позже Мелитина, которой лень было лишний раз взбираться по лестнице. – Фи-и-имка-а! А ну спустись, отлуплю дармоедку!

— Брось, матушка, – устало взмолилась я. – Черного кобеля добела не отмоешь.

— Больно ты, Марьяшка, возомнила, – окрысилась старуха, тыча в меня клюкой. – Гляди, и тебя отделаю. А что до Фимки, ежели зайца лупить, на ем пахать можно.

В тот день мастера ломали по моему указанию стену столовой. Серафима примчалась на грохот, завизжала, упала на колени, начала аккуратно рвать на себе волосы, шлепнулась на пол, принялась сучить ногами, и что юбка при мужиках задралась, ей было плевать. Я кривилась на эту довольно-таки скверную самодеятельность, гадая, когда Серафиме надоест, и думала, что ненавидела мужа – заслуженно, не меньше не выносила свекровь и искренне сочувствовала падчерицам, а жизнь взяла и расставила все по местам.

Явилась из свинарника Мелитина, мгновенно оценила обстановку, парой увесистых оплеух привела внучку в чувство. Мы выслушали бессвязное лепетание про проклятье и тень, про смерть, коя теперь неминуема, а затем Серафима умчалась бездельничать на второй этаж, а побледневшая Мелитина разогнала клюкой мастеров и сунула пятерню в привлекшую ее внимание щель.